A- A A+



На главную

К странице книги: Харрис Джоанн. Пять четвертинок апельсина.



Джоанн Харрис

Пять четвертинок апельсина

Моему деду, Жоржу Пейану (или P"tit Рèге), свидетелю тех событий


Признательность

От души мерси всех участников баталий, на результате которых появилась каста книга. Кэвина равным образом Ануку — занявших огневые позиции; своих родителей да брата вслед за поддержку равно подкрепление; Серафину, Принцессу-воительницу, державшую мою оборону; Дженнифер Луитлен после внешние сношения; Говарда Морхейма, отразившего скандинавов; мой преданного редактора Франческу Ливерсидж; Джо Голдсуорси от его тяжелой артиллерией по мнению «Трансуорлд»; мою единомышленницу Луизу Пейдж; а и Кристофера из-за союзничество.

Часть первая

наследие


0.

Моя стрефил завещала ферму моему брату Кассису, сокровища винного погреба — моей сестре Рен-Клод; ми же, младшей, — близкий кляссер равным образом двухлитровую банку вместе с одним-единственным черным, плавающим на оливковом масле, крупным, размером от теннисный мячик, перигёрским трюфелем, с которого, даже если достать пробку, давно этих пор исходит пьяный зловоние лесной земли. Равноценным такое раздел отнюдь не назовешь, а мамаша моя была невыгодный вроде все; кого равным образом по образу одарить, решала в собственный манер, равно странную логику ее поступков раскумекать было невозможно.

А Кассис завсегда говорил, ась? ее фаворитка — я.

Не скажу, чтоб возле жизни возлюбленная один раз сие показывала. У матери далеко не хватало времени баловаться нас, инда когда такая устремление у нее была. Муж погиб держи фронте, управлять экономия приходилось одной. Мы малограмотный были утешением во ее вдовьей жизни, наша сестра докучали ей своими шумными играми, драками, ссорами. Когда болели, возлюбленная ходила вслед нами сдержанно, неласково, лже- прикидывала, закачаешься в чем дело? обойдется вылечивание. И все материнская страсть сводилась у нее ко тому, воеже разрешать нам очищать кастрюльки, соскребать из донышка приставшее варенье. Или принесет пригоршню дикой земляники, росшей во траве повдоль огорода, протянет увязанную во платок, хмуро, кроме улыбки. Кассис остался единственным во семье мужчиной. С ним возлюбленная обходилась до этого времени круче, нежели вместе с нами, девчонками. На Ренетт стали раным-ранешенько заглядываться, а источник моя была стоит тщеславна, первый план людей ко дочке ей льстило. Я но — бедно того, аюшки? остающийся рыло да малограмотный мальчишка, чтоб волочить ферму, вдобавок, стойком скажем, красавицей далеко не уродилась.

Из детей автор этих строк была во семье самая трудная, самая строптивая, а позже гибели отца замкнулась, дерзила. Тощая, темноголовая, из длинными, в качестве кого у матери, нескладными руками, плоскостопая, большеротая, я, наверно, сверх меры олигодон была похожа бери нее, благодаря чего аюшки? то и дело возлюбленная поглядывала получи меня, поджав губы, от выражением стоического примирения из судьбой. Будто чуяла, почто то-то и есть мне, неграмотный Кассису, никак не Рен-Клод, переть кэш в отношении ней. Но, видно, лицом я, соответственно ее мнению, для того этой цели никак не больно подходила.

Возможно, благодаря этому симпатия равным образом передала ми нестандартный альбом, вещь, из первых рук скажем, отнюдь не чересчур ценную, разве отнюдь не вычислять личных пометок равно некоторых признаний, приписанных ею нате полях вблизи вместе с кулинарными рецептами, газетными вырезками равным образом описаниями травяных снадобий. Не в таком случае в надежде дневник; во альбоме перевелся дат, отсутствует четкой последовательности. Странички вставлены на правах попало, разрозненные листы в дальнейшем симпатия сшивала маленькими, режущими зыркалки стежками; отдельные люди странички ссохлись равным образом стали отнюдь не толще луковой кожуры, какие-то вырезаны с картона, тщательно подогнаны лещадь размер обтрепанного кожаного переплета. Моя источник помечала вехи своей жизни кулинарными рецептами, блюдами собственного изобретения либо вариациями старых излюбленных яств. Пища сделалась ее ностальгической потребностью, ее гордостью, а судебное дело питания равным образом заготовление еды — единственным воплощением творческих сил. Открывается альбомец со гибели отца — ленточка Légion d"Honneur [1] толстым слоем клея приклеена почти помутневшей фотографией равным образом скрупулезно выведенным рецептом гречневых блинчиков. С долей черного юмора: «Не вычеркнуть с памяти — найти иерусалимские артишоки. Ха-ха-ха!» — приписано красным.

В иных местах матушка несравненно словоохотливей, правда, попадается беда сколько сокращений да туманных намеков. Кое-что ми посчастливилось разгадать. Иные действие по какой-то причине несуразно переиначены. Встречается чистая выдумка, да ложь, да полная несуразность. Часто упираюсь во какую-нибудь бисером выведенную абракадабру, примем — «Яни учохини нитъясобини, тенини лсини шельбоини чатьолмини». Иногда свысока иначе рядом сверху странице написано токмо одно ответ — размашисто, не принимая во внимание видимого смысла. На одной странице синими чернилами — «качели», бери противоположный оранжевым карандашом — «вьюн, мошенник, побрякушки». Еще в одной в некоторой степени небось стишка, хоть бы безвыгодный помню, чтоб матка заглядывала во какую-нибудь книжку, сверх того кулинарной. Стих такой:


бекмес сладостный,
равно как на спелой
дыне,

равно как во яблоке,
равно как на персике, что
во сливе,
кайфовый мне.

Эта нелепая прибабах удивляет равным образом пугает. Значит, моя мать, моя холодная, бесчувственная мать, на глубине души была абсолютно другая. Она этак бурно замыкалась ото нас, с всех для свете; аз многогрешный была убеждена, что-то бери нежные чувства возлюбленная малограмотный способна.

Не помню, так чтобы возлюбленная когда-нибудь плакала. Улыбалась родимая редко, верно равно так только лишь на кухне во окружении многоцветных пряностей, разговаривая, казалось, хозяйка со собой. Перечисляя на своей обычной монотонной манере названия трав да специй: «корица, тимьян, мята, кориандр, шафран, базилик, любисток». На праздник а ноте равно ее описания: «Послеживать вслед печкой. Чтоб был требуемый жар. Слишком мелкотравчатый — блиночек клеклый. Слишком атлетический — постное пригорает, чадит, блинок ссыхается». Потом мы поняла: возлюбленная пыталась меня учить. Я слушала, отчего аюшки? ловила на наших кухонных семинарах событие приобрести с нее так например одно одобрительное слово, равным образом уже потому, что-нибудь всякие нормальные военные поведение срок с времени требуют передышки. Любимыми у матери были деревенские рецепты ее единокровный Бретани: со нежели только лишь ты да я далеко не ели ее гречневые блинчики — равным образом не без; far Breton, [2] равным образом из kouign amann, равным образом пока что вместе с galette bretonne, [3] которые ты да я продавали во Анже, ась? ото нас вверху объединение течению, равно до настоящий поры из нашим домашним козьим сыром, колбасой да фруктами.

Она постоянно хотела отдать ферму Кассису. Но Кассис снег сверху голову взбрыкнул, сбежал первым изо деревни на Париж, через него безграмотный было никаких вестей, только лишь крата во годок посылал открытку для Рождеству, где, сверх того подписи, неграмотный было ни слова. И в некоторых случаях от тридцатник цифра полет умерла мать, некто даже если отнюдь не вспомнил об заброшенной ферме сверху берегу Луары. Я ее выкупила у него вслед за близкие вдовьи сбережения, притом до хорошей цене, равно сговор была честная, равно симпатия был в полном смысле слова доволен. Дошло перед него, что такое? невозможно нам сеять эту ферму.

Правда, без дальних слов всё-таки повернулось по-иному. У Кассиса снедать сын. Он женат получи и распишись Лоре Дессанж, авторше кулинарных книг, равно у них особенный поплавок на Анже — «Aux Délices Dessanges» [4] Видала его раза два, до сего поры рано или поздно жив был Кассис. Развязный такой, брюнет, преждевременно раздобрел, в качестве кого да его отец, правда, весь сызнова смазлив, равно сие знает. С первого но момента стойком изо кожи лез, чтоб ми угодить, звал «мамуся»: подставит стул, настоит, чтоб села возьми самое почетное место, кофей подаст от сахаром, со сливками, «как здоровье» спросит, вьется вокруг, аккуратно вьюн, из первых рук один через него кругом. Кассис во близкие шестьдесят вместе с гаком, обрюзглый ото еще одолевшего его тромбоза, в чем дело? далее равно сведет его во могилу, посматривал в сынка из нескрываемой гордостью. Мой сынок. Вон что за красавец. Не племяш у тебя, а золото, вона который заботливый.

Кассис назвал сына Янник на почтение нашего отца, только ото сего племяшок ми родней неграмотный стал. Во ми через матери недоброжелательность ко всяким условностям, ко игре получи и распишись родственных чувствах. Не люблю, рано или поздно поперед меня дотрагиваются, отнюдь не люблю приторных улыбок. Родная юшка в целях меня невыгодный гарантия душевной близости. Как равно та кровь, пролитая, тайна, которую пишущий сии строки трое столько парение храним.

Этого выкинуть с головы нельзя, ваш покорный слуга малограмотный забыла. Помню и оный и другой миг, пускай бы некоторые постарались уничтожить с памяти. Кассис — чистя клозеты во парижском баре. Ренетт — работая билетершей во порнокиношке получи и распишись Пигаль и, вроде блудная собачонка, прибиваясь так для одной, так ко остальной штанине. Так возлюбленная вначале гонялась из-за помадой, следовать шелковыми чулочками. Дома была Королева урожая, лапочка такая, первая красивая возьми всю деревню. На Монмартре постоянно женское сословие для одно лицо. Бедная Ренетт.

Знаю, сколько у вы во голове. Вам хочется, чтоб автор рассказывала дальше, невыгодный тормозила. Только та давняя история, единственной блесткой посверкивающая нате моем потрепанном знамени, вас да интересна. Вам неграмотный терпится разведать оборона Томаса Лейбница. Чтоб прояснить, разложить в соответствии с полочкам, раскорячить точки. Но безвыгодный так-то сие просто. Как равно на альбоме моей матери, странички у меня отнюдь не мечены. Начала нет, а ликвидация неграмотный жирно будет красив, на правах потасканный борт юбки. Но пишущий эти строки старуха женщина, — даже если у нас тут, по-моему, по сию пору устаревает порядочно быстро. Или микроклимат такой? Только у меня ко всему личный подход. Да равно бессчётно кушать такого, ась? зараз никак не понять. Почему моя родительница поступила так, а неграмотный иначе. И благодаря чего симпатия приближенно растянуто скрывала правду. И отчего автор решила раструбить свою историю только лишь сейчас, да зачем незнакомым людям, привыкшим, ась? целую живот не грех сократить впредь до разворота во воскресном газетном приложении со парой фотографий, подписями для ним, цитатой с Достоевского. Перевернул страницу — да с головы вон. Нет уж. Со мной полноте иначе. Они готовы всасывать каждое слово. Понятно, всё никак не напечатают, но, убей меня бог Богом, они у меня выслушают всё впредь до конца.

Я заставлю их слушать.


0.

Меня зовут Фрамбуаз Дартижан. Я родилась здесь, во деревне Ле-Лавёз для Луаре, не так нежели во пятнадцати километрах с Анже. В июле мне, пропекшейся да пожелтевшей получай солнце, по образу высушенный абрикос, стукнет шестьдесят пять. У меня двум дочери: Писташ, [5] симпатия замужем ради банковским служащим равным образом живет во Ренне, да Нуазетт, [6] которая на 09-м переехала во Канаду равно пишет ми в один из дней на полгода, а в свою очередь два внучат, которые каждое латона гостят у меня возьми ферме. Я ношу скорбь в соответствии с мужу, умершему двадцать планирование назад, почти чьей фамилией аз многогрешный тайком равным образом вернулась во родную деревню, ради купить ферму матери, давным-давно заброшенную равным образом до некоторой степени истребленную пожаром равно непогодой. Здесь мы — Франсуаз Симон, la veuve Simon, [7] равно никому невыгодный приходит на голову сплачивать меня вместе с семьей Дартижан, уехавшей отсель приёмом позже пирушка страшной истории. Не знаю, зачем меня потянуло сверху эту ферму, на эту деревню. Возможно, сие всегда мое упрямство. Но приблизительно случилось. Здесь моя родина. Теперь годы жизни из Эрве кажутся безликим полем, равно как те до самого странного ровные пятна, которые от случая к случаю проглядывают середь бушующего моря: час затишья, забвения. Но Ле-Лавёз по-всамделишному моя персона безграмотный забывала никогда. Ни бери минуту. Частью себя автор издревле оставалась там.

Почти годик ушел держи то, дай тебе привнести усадьбе обитаемый вид, постоянно сие пора пишущий эти строки выжига нет слов флигеле от окнами получи и распишись юг, со временем пускай бы бы охрана держалась. Пока рабочая сила чинили крышу, выкладывали ее черепицей, ваш покорный слуга трудилась во саду — вернее, во том, почто с него осталось, — обрезала, подравнивала ветки, стаскивала со стволов целые охапки хищного вьюнка. Кроме апельсинов, которых возлюбленная на доме малограмотный терпела, мама обожала целое плоды равно ягоды. Она равно нам давала имена за названиям плодов равно лакомств собственного изготовления. Кассис [8] назван на почтение ее пышного челнок со смородиной, Фрамбуаз [9] — на почтение ее малиновой наливки, а Ренетт — на девичий цвет ее торта со сливами ренклод, [10] reine-claude, зеленоватыми, росшими у нас у южной стены дома, налитыми, определённо виноградины, истекавшими соком ото осиных налетов во зените лета. Когда-то плодовых деревьев у нас было чище сотни — яблони, груши, сливы, сливы-венгерки, вишни, айва, безвыгодный говоря сделано насчёт малине да клубничных полях, крыжовнике, смородине. Все сие сушилось, закладывалось держи хранение, превращалось во варенье, наливки, начинки в целях изумительных круглых ягодно-фруктовых пирогов изо pâte brisé [11] от crème pâtissière [12] равным образом миндальной массой. Моя кэш пропитана плодовыми ароматами, этими красками, этими названиями. Мать пестовала плоды, во вкусе любимых детей. Сады окуривались с заморозков, получай сколько тратилось наше домашнее зимнее топливо. Каждую весну вселенная вкруг стволов не скупясь сдабривалась навозом. А в летнее время мы, чтоб отваживать птиц, привязывали для ветвям вырезанные с блестящей бумаги фигурки, равным образом они подрагивали равно посверкивали бери ветру; мастерили трещотки с пустых консервных банок, развешивали их возьми туго натянутой проволоке, чтоб издавали зловещие, пугавшие птиц звуки; сооружали изо радужный бумаги ветряные мельницы, чудовищно вращавшие лопастями, — равно сад, карнавально переливаясь всеми этими побрякушками, сверкающими ленточками равным образом звенящими проводками, превращался во сущий рождественский сабантуй средь лета.

Всем деревьям родимая давала имена.

Belle Yvonne [13] — в такой мере называла возлюбленная грушу от корявым стволом. Rose d"Aquitaine. Beurre de roi Henri. [14] Произносила их имена благоговейно, под в качестве кого заклинание. Было непонятно, в таком случае ли ми говорит, так ли себя подо нос. «Конферанс. Вильямс. Ghislaine de Penthièvre».

Сок сладостный.

Сейчас деревьев во саду осталось больше двадцати; правда, ми сего кардинально хватает. Моя кисло-сладкая вишневая настойка тогда дополнительно ценится, а ми крошку совестно, в чем дело? мы малограмотный помню, по образу эту вишню зовут. Секрет во том, чтоб сохранять косточки. Накладываешь слоями вишню да кулер на стеклянную банку вместе с широким горлом, весь круг пласт хоть сколько-нибудь поливаешь чистым спиртом — самое лучшее только вишневкой, даже если дозволительно да водкой, а так равно арманьяком, — равным образом таково впредь до половины банки. Сверху единаче присест спиртом — да ждешь. Раз на месяцочек легохонько поворачиваешь банку, чтоб растекался скопившийся сахар. Через три лета спиртяга вроде нелишне проберет вишни, пропитается густокрасным соком, проникнет до самого самой косточки, до самого самого сердцевинного ядрышка, способен забористым, тая во себя прочный амбре прошедшей осени. Разливай на маленькие стаканы, ложечку опусти, чтоб вишенку вылавливать, задержи кайфовый рту, в эту пору размягченный овощ отнюдь не растворится по-под языком. Легонько надави зубом косточку, чтоб брызнул изо нее затаившийся в глубине стоический нектар, равным образом погоди, неграмотный проглатывай ягоду, перекатывай вот рту, без усилий кончиком языка туда-сюда, во вкусе бусину четок. И вспоминай, когда-когда буква сакура вызрела, ведь самое лето, ту самую жаркую бабье лето не без; обилием осиных гнезд, в отдельных случаях с зноя пересох колодец, в таком случае время, ушедшее, утраченное равно опять-таки обретенное на твердой сердцевине плода.

Вижу, вижу. Вам никак не терпится, чтоб автор этих строк перешла ко сути. Но равно сие мирово неграмотный меньше, нежели по сию пору остальное: как бы оповестить равно наравне долгий хорэ рассказ. Я ждала полтинник отлично лет, до нежели решилась начать, приближенно стрела-змея сегодня дайте ми идти по части собственному разумению.

Возвращаясь вспять на Ле-Лавёз, ваш покорнейший слуга была около уверена, аюшки? ни одна живая дух пока что меня малограмотный узнает. И расхаживала объединение деревне открыто, даже если маленечко нарочито. Если кто такой меня узнал, даже если кому посчастливилось рассмотреть вот ми согласие со матерью, пущай одновременно до сей времени равным образом откроется. Хотелось ясности вместе с самого начала.

Каждый табель моя особа ходила держи Луару, садилась бери плоские камни, идеже некогда наша сестра не без; Кассисом ловили линя. Вставала держи пень у Наблюдательного Пункта. Теперь сделано недостает иных изо Стоячих Камней, да все еще сохранились крюки, для которые ты да я вешали свою добычу, венки вместе с лентами; много повесили голову Матерой, от случая к случаю напоследок та была поймана.

Я зашла во табачную лавку Брассо — ныне во ней хозяйничает его сын, так старец однако снова жив, воззрение хмурый, злой, незамутненный; зашла во шантан Рафаэля, нате почту, идеже почтмейстером сегодня Жинетт Уриа. Сходила даже если для памятнику жертвам войны. По одну сторону дальше имена восемнадцати солдат, погибших бери войне, с птичьего полета высечено: «Morts pour la patrie». [15] Увидела, который псевдоним мой отца затерто да средь «Дариус Ж.» да «Фенуй Ж.-П.» образовалось пространство. По другую сторону медная доска не без; вдесятеро именами побольше крупно. Эти произносить было незачем; их автор знала наизусть. Но беспокойство ваш покорнейший слуга проявила, зная, ась? обязательно кто-нибудь возьмется изложить ми эту историю, возможно, аж покажет ведь пространство у западной стены церкви Святого Бенедикта, расскажет, сколько отдельный годочек после этого служат индивидуальный богослужение во их память, а со ступеней мемориала зачитывают их имена, возлагают цветы. Все думала, вынесу моя персона сие сиречь нет. Поймут ли они что-нибудь объединение моему лицу.

Мартэн Дюпрэ, Жан-Мари Дюпрэ, Колетт Годэн, Филюша Уриа, Анри Лемэтр, Жюльен Ланисан, Артюр Лекос, Аньез Пети, Франсуа Рамондэн, Огюст Трюриан. Многие снова помнят. Многие — те но имена, те но лица. Семьи старым порядком тогда живут, да Уриа, да Ланисаны, да Рамондэны, равным образом Дюпрэ. И посредством шестьдесят парение они всё-таки пока что помнят; молодые, вроде водится, впитали нелюбовь от молоком.

Некоторый заинтересованность возник да ко мне. Некоторое любопытство. Тот самый дом, заброшенный, со тех пор вроде его покинула та самая, сия Дартижан. «Точно отнюдь не знаю, мадам, однако папаша мой… муж дядя…» Всем забавно было узнать, с чего аз многогрешный польстилась держи сей дом. Он торчал после этого бельмом у всех возьми глазу; проклятое место. Все снова сохранившиеся деревья сделано в известной мере сгнили, оплетенные омелой, пораженные паршой. Колодец забетонировали, забив камнями да галькой. Но моя персона помнила ферму ухоженной, цветущей, от налаженным хозяйством: лошади, козы, куры, кролики. И тешила себя мыслью, что, может, дикие животные, забредавшие получи и распишись полнощный край, — их потомки; и, случалось, замечала нате темных шкурках белые пятна.

Удовлетворяя любопытство местных жителей, мы выдумала историю ради свое фермерское чистота на Бретани. Сказала, что-нибудь берег в этом месте дешевая. Говорила робко, наравне бы оправдываясь. Некоторые отец с матерью недружелюбно поглядывали: видно, решили, аюшки? хутор навек должна удерживаться у них небось мемориала. Я одевалась во черное равно убирала вихры по-под платок. Напомню, что-нибудь парение ми сделано было немало.

И целое а приняли меня поодаль безвыгодный сразу. Народ со мной был вежлив, однако невыгодный отдельно приветлив, а эдак наравне моя особа соответственно природе никак не ультра- общительна — источник звала меня дикаркой, — этак оно всё-таки равным образом текло. В святилище автор малограмотный ходила. Понимала, что получи сие посмотрят, однако приказать себя никак не могла. Возможно, изо гордости иначе говоря с того а своенравия, которое толкнуло мою стрефил перечислить нас на целомудрие плодов, а малограмотный на почет церковных святых. Только моего гостиный двор равно способствовал моему сближению вместе с местными.

Началось не без; магазина, добро бы чуяла я, почто сим труд неграмотный ограничится. Прошло двоечка лета со мой переезда, да гроши Эрве с закончились. Теперь здание имел квартирный вид, же мир оставалась приземленно безвыгодный использованной — десяток деревьев, незначительный огород, двум тощие козы, маленечко кур равно уток, гляди равно до сей времени хозяйство. Понятно, почто заработок через поместья следовательно невыгодный вдруг. Я стала печка да слупать сладкие фабрикаты — бриоши, pain d"épices [16] местного образца, а да кое-какие изо бретонских изделий моей матери, третий полюс crêpes dentelle, [17] торты вместе с фруктами равным образом вагон sablés, [18] разного печенья, ореховых хлебцев, коричных хрустиков. Сперва продавала приманка фабрикаты вследствие местную булочную, кроме неуклонно с дома, понемногу добавляя нечто да еще: яйца, козий сыр, фруктовые наливки равно вино. На выручку обзавелась свиньями, кроликами, до настоящий поры прикупила коз. Я использовала старые рецепты матери на основном в области памяти, же период с времени постоянно но заглядывала во альбом.

Странные шутки играет от нами память. О кулинарном искусстве моей матери во Ле-Лавёз постоянно еще якобы позабыли. Кое-кто с стариков пусть даже утверждал, ась? я, мол, решительно другое дело, что, мол, прежняя доспешница была дерзостница равно неряха. И дома-то у нее была вонища, равным образом цветы жизни ходили веки вечные грязные, босые. Слава Богу, убралась каста дом с здешних мест. Я усмехалась ради себя, только молчала. А который бы ваш покорный слуга могла им сказать? Что матка полы натирала любой день, заставляла нас на дому шествовать на войлочных шлепанцах, чтоб неграмотный сгубить пол? Что у нее на ящиках из-за окнами цвело короче цветов? Что симпатия равным образом нас скребла, на правах свою лестницу, вместе с праздник а неистовостью, фланелькой охаживала мордашки, врастяжку глаза, что у китайчат, чуточку невыгодный сдирая кожу давно крови?

Тут возлюбленная оставила до себя дурную память. Даже книжку один раз сочинили. Не книжку, правда, брошюрку на полсотни страниц не без; несколькими фотографиями — нате одной памятник, получай остальной кирка Святого благословенная равно крупным планом та самая злополучная западная стена. Нас троих только что на лету упоминают, пусть даже имен неграмотный названо. Ну равным образом знаменитость Богу. Бледный повторение матери, крупно, растительность приблизительно туго стянуты получай затылке, в чем дело? бельма — стойком равно как у китайца; рот сердито, во ниточку, сжаты. Знакомая моська отца, такая а на альбоме, на военной форме; спирт на этом месте накануне ужаса юный, винчестер кой-как висит бери плече, улыбается.

И поуже на самом конце книжки фотография, рядом взгляде возьми которую у меня перехватило во горле, как бы у рыбы, попавшейся получи и распишись крючок. Четверо молодых парней во немецкой военной форме, трое стоят плечом ко плечу, четвертый капелька во сторонке, самопроизвольно за себе, на руках саксофон. У тех также инструменты — труба, ратный барабан, кларнет, — равным образом по малой мере имен нет, автор знаю их всех четверых. Военный группа Ле-Лавёз образца 0942 года. Крайний по правую сторону Томас Лейбниц.

Не махом моя персона сообразила, отонудуже они раскопали столько подробностей. Где взяли фотокарточку матери. Я-то считала, зачем у нее фотографий вместе неграмотный было. Даже ми только что когда-то довелось отведать одну, старую свадебную фотографию, для самом дне комода во спальне: парочка, одетая по-зимнему тепло, сверху ступеньках церкви Святого Бенедикта. Он на широкополой шляпе, симпатия из распущенными волосами, во них цветок. Совсем непохожа получай мать, улыбается натянуто, конфузливо во объектив; дядя около одной рукой бережно обнимает ее вслед за плечи. Я поняла: ежели матерь узнает, почто мы видала фотографию, ми несдобровать. И дрожащими руками, охваченная какой-то необъяснимой тревогой, сунула ее поскорей обратно.

На снимок во книжке матерь чище похожа получи себя, сверху ту, какой, в духе ми кажется, мы ее знала, и так никак не знала никогда, — не без; каменным лицом, в скором времени готовую заорать. И тут, увидев получай форзаце фотографию автора книги, аз многогрешный вдруг поняла, чей зачем взялось. Лора Дессанж, журналистка, авторша кулинарных книг, короткие рыжие волосы, деланая улыбка. Жена Янника; невестушка Кассиса. Бедный дуралей Кассис. Бедный, бессознательный Кассис, разомлевший через гордости из-за своего удачливого отпрыска. Осмелившийся уложить в могилу нас, равно ради… для чего? А может, некто равным образом во самом деле поверил во сии басни?


0.

Я хочу, чтоб вам поняли: на нас захват была нимало далеко не то, почто в целях тех, который жил во малых да больших городах. Жизнь во Ле-Лавёз равным образом без дальних разговоров еле ли поменялась от времен праздник войны. Глядите: небольшая скопление улочек, отдельный как прежде отнюдь не отличишь ото грязных проселочных дорог, разбегаются с центрального перекрестка. В глубине — церковь, девташлар сверху Place des Martyrs [19] от небольшим садиком да старым фонтаном позади, в будущем получай улице Мартэна равным образом Жан-Мари Дюпрэ — почта, мясная универсам Пети, «Café de la Mauvaise Réputation», [20] бар-табак не без; вертушкой изо фотооткрыток военного мемориала равно со старым Брассо во своей качалке сверху крыльце, наизворот — похоронное конторка от цветочным магазинчиком (снедь да гибель — доходное труд во Ле-Лавёз), универмаг, которым как и прежде заправляет совокупность Трюриан. К счастью, правда, в настоящий момент — ранний парень, внук, дьявол лишь на днях семо приехал. Старый, покрашенный желтой краской почтовый ящик.

Позади главной улицы течет Луара, плавная, бурая, согласно правилам змея, греющаяся получи солнце, широкая, равно как поле; плоскость покрыта неровными лоскутами островов равно песчаных отмелей, равным образом туристам, проплывающим объединение реке мимо нас на Анже, симпатия похоже гладкой, определённо проезжая дорога. Мы, конечно, иного мнения. Островки по сию пору промежуток времени на движении, во вкусе перекати-поле. То равным образом профессия подталкиваемые исподнизу темным течением, они так погружаются, так всплывают, по образу медлительные желтые киты, оставляя после с лица небольшие водовороты, совсем безобидные интересах тех, кто такой во лодке, так до чертиков опасные чтобы пловцов, — подо сглаженной поверхностью бродят безжалостные прибойные токи, затягивают беспечного сверху дно, душат незаметно, беззвучно. В Луаре так же присущий рыба: линь, щука, угорь; вскормленные сточными водами равно гнилью, скапливающейся во верхнем течении, они вымахивают до самого неимоверных размеров. Почти каждый будень сверху реке видны лодки, а половину улова рыбаки выбрасывают.

У старого мола целесообразно сарайчик Поля Уриа, отколь симпатия торгует наживкой равно рыболовными снастями; оттоле рукой кинсон поперед места, идеже я бог знает когда ловили рыбу, он, Кассис равно я, равно идеже нате Жаннетт Годэн напала водяная змея. Старый жучка Поля лежит у его ног из устрашающим видом, равно как да та бурая дворняга во те прежние годы, а сам по себе симпатия малограмотный сводит отверстие не без; реки — забросил удочку, что мнимый надеется несколько поймать.

Интересно, помнит ли он. Иногда моя особа замечаю, что-нибудь некто получай меня смотрит — Поль безраздельно с постоянных моих клиентов, — равно ми ажно кажется, что-то узнал. Понятно, возлюбленный постарел. Как наша сестра все. Круглое, в качестве кого луна, моська почернело, помрачнело, нецензурно складками. Поникшие усы стали цвета жеваного табака. Изо рта торчит хвостик сигареты. Говорит жидко — некто всякий раз был малоразговорчивый, — же посматривает; изголуба-синий беретик туго натянут получи и распишись голову, шары грустные, в духе у собаки. Он любит мои блинчики равно муж сидр. Может, благодаря этому равно молчит, ни плошки никак не скажет. Выяснять взаимоотношения некто да в таком разе безвыгодный любил.


0.

Только через четверка лета впоследствии приезда аз многогрешный открыла свою crêperie. [21] К тому моменту у меня поднабралось деньжат, появилась клиентура, меня приняли. Я наняла парня коптеть сверху ферме — малограмотный изо здешних, с Курлэ, — равным образом покамест девушку Лиз на сотрудничество в соответствии с хозяйству. Начала не без; пяти столиков — наперекор задумала обначить из маленького кафе, чтоб невыгодный чрезвычайно высовываться, — только быстро мое учреждение выросло вдвое, истинно еще, разве тихая позволяла, накануне чепок ваш покорный слуга устраивала terrasse. [22] Ничего особенного. Меню ограничивалось гречневыми блинчиками со всевозможными начинками, одним обязательным жарким равно несколькими десертами. Причем из готовкой управлялась ваш покорнейший слуга сама, а Лиз обслуживала посетителей. Я назвала свое кафе-бар «Сrêре Framboise» [23] в области названию фирменного блюда — сладких блинчиков не без; малиновой coulis [24] да моим домашним малиновым ликером — да во душе посмеивалась, представляя, ась? бы из ними всеми сделалось, разве б узнали. Некоторые пусть даже принялись называть мое предприятие «Chez Framboise», [25] равным образом сие меня веселило до этих пор больше.

Тогда-то мужской элемент вновь стали получи и распишись меня поглядывать. Ну в духе же, в области местным стандартам аз многогрешный в эту пору стала девочка обеспеченная. Да да во конце концов ми было тут токмо полсотни. К тому но да кулинарка, равным образом доспешница отменная. Некоторые даже, ей-ей, стали ради мной приударять, одни — мужики подходящие, для примеру Жильбер Дюпрэ тож Жан-Луи Лелассьян; правда, были да лодыри, по образу Рамбер Лекос, желавшие, чтоб их смачно равным образом на даровщину кормили предварительно конца жизни. Был средь ухажеров равно Поль, душка Поль Уриа, молчун вместе с желто-табачными усами. Это все, конечно, для того меня вполне было исключено. Не такая пишущий эти строки дура, чтоб залить за галстук для их удочку. Слегка подзавело, правда, однако ваш покорный слуга устояла кроме особых проблем. У меня было свое дело, консоль моей матери; равно уже воспоминания. Муж ми подле этом был бы ни для чему. Больше автор никак не смогла бы утаивать свое сегодняшнее имя, равно ажно разве бы народ деревни да простили ми мое родство, они безвыгодный простили бы пятилетнего обмана. Потому моя персона по всем статьям отвечала отказом, кому вежливым, кому посмелее, круглым счетом что такое? женихи сперва-наперво меня посчитали безутешной вдовой, дальше привередой, а после, годы спустя, чрезвычайно старой.

Я живу на Ле-Лавёз гляди полоз проворно десятеро лет. В последние высшая оценка аз многогрешный стала призывать ко себя побывать для период летних каникул Писташ от семейством. Смотрела, в качестве кого вырастают внуки, на правах превращаются изо смешных, большеглазых, нескладных карапузов во маленьких птах вместе с ярким опереньем, вроде порхают на моем лугу равным образом в области моему саду в невидимых крылышках. Писташ — замечательная дочь. Моя тайная наперсница Нуазетт значительнее пошла во меня: строптивая бестия, вместе с такими а черными, во вкусе у меня, глазами, образ непокорный, взрывной. Я могла бы ее удержать, — наверно, стоит было одного слова, улыбки, — так так-таки безграмотный удержала, может, изо страха, зачем близко не без; ней превращусь на собственную мать. Письма Нуазетт скупые равным образом вежливые. Ее повенчанье оказался неудачным. Работает официанткой во ночном дансинг на Монреале. Денег ото меня никак не принимает. Писташ такая, какой-либо могла бы начинать Ренетт: пухленькая, доверчивая, мягкая вместе с детьми да готовая шибко их защищать, от мягкими каштановыми кудрями, со глазами зелеными, во вкусе орех, во почет которого названа. Благодаря ей да ее деткам в ми оживает лучшее, сколько осталось через детства.

С внуками аз многогрешный опять двадцать пять научилась бытийствовать матерью, пеку им блинчики да готовлю плотные, приправленные травами яблочные колбаски. Варю им конфитюр с инжира, зеленых помидоров, вишен да сливы-венгерки. Позволяю представлять со маленькими проказливыми бурыми козочками, насыщать их остатками пирогов равно морковкой. Мы совокупно кормим кур, гладим влажные носы наших пони, собираем кроликам щавель. Я показываю внукам реку, учу курсировать для песчаным отмелям. С замирающим сердцем твержу об разных опасностях — относительно змеях, подводных корягах, водоворотах, зыбучем песке, — беру от них обещание никогда, ни следовать что-то далече неграмотный заплывать. Вожу их вслед реку во лес, показываю цвет грибные места, рассказываю, по образу отличить ложную лисичку через съедобной, учу комплектовать кисловатую дикую чернику середь подлеска. Таким надлежит было взяться малолетство моих дочерей. Вместо сего у них был Кот-д"Армор, со временем ты да я бог знает когда жили со Эрве, — открытые ветрам берега, сосновые сооружение равным образом каменные, вместе с шиферными крышами домики. Я старалась, клянусь, бытийствовать им хорошей матерью, хотя совершенно минута чувствовала, аюшки? неизвестно почему ми никак не хватает. Теперь понимаю: никак не хватало сего дома, этой фермы, сих полей, этой сонной, отдающей затхлостью Луары у Ле-Лавёз. Вот зачем хотела бы автор пользу кого них. А со своими внуками ваш покорнейший слуга азы безвыездно вместе с самого начала. Балуя их, пишущий эти строки тешила себя.

Мне не терпится думать, ась? равным образом родительница моя быть ёбаный внутренние резервы поступала бы эдак же. Представляю себя ее кроткой бабушкой да себя вблизи да по образу автор ей выговариваю: «Слушай, мать, твоя милость так-таки портишь ми детей!» — а она, упрямица, слушает равным образом подмигивает, равно в эту пору такое ми сделано безвыгодный чем бес не шутит немыслимым, вроде раньше. Хотя, наверно, мы придумываю: может, возлюбленная да на самом деле была такой, каковой моя персона ее помню, — непроницаемой, угрюмой, да получай меня поглядывала колюче, вместе с тайной досадой.

Она никогда в жизни никак не видала своих внуков, хоть безграмотный знала по части их существовании. Я сказала Эрве, что-нибудь мои родаки умерли, а во подробности некто вовек малограмотный вдавался. Отец его был рыбак, источник — маленькая, похожая держи куропатку толстуха — торговала рыбой получи и распишись рынке. Я натянула их всех получи себя, равно как одолженное получи срок одеяло, понимая, почто во одинокий образцовый праздник придется сверзить да холодиться снова. Хороший был простолюдин Эрве, спокойный, кроме острых углов, об него безвыгодный порежешься. Я его любила, невыгодный жгуче, неграмотный отчаянно, как бы Томаса, хотя все любила.

В 0975-м Эрве умер — его убило молнией, когда-никогда они со отцом отправились возьми улов угрей, — для моему горю пристал рейд неизбежности, самую малость аналогично облегчению. Да, ми от мужем жилось неплохо. Но мое рукоделие — моя долгоденствие — безвыгодный остановилось вовсе. Через один со половиной лета пишущий эти строки вернулась на Ле-Лавёз из чувством, предлогом просыпаюсь со временем долгого тяжкого сна.

Вам может вырасти странным, ась? аз многогрешный столько планирование тянула, неграмотный заглядывала на книга матери. Это было единственное, ась? влетело ми на наследство, — никак не считая перигёрского трюфеля, — да, парение отлично пишущий эти строки на него под безграмотный заглядывала. Я, понятно, многие рецепты помнила наизусть, равным образом залетать на них невыгодный было нужды, а безвыездно же. Я даже если неграмотный была в оглашении завещания. Я инда невыгодный знаю, какого безошибочно числа матерь умерла, даже если определённо скажу, идеже — на доме интересах престарелых во Витре, называется «La Gautraye», — через самогон желудка. Она равным образом похоронена тама же, получи и распишись местном кладбище; правда, автор этих строк ездила тама итого однажды. Ее каюк у самой дальней стены, возле со мусорными контейнерами. Надпись «Мирабель ДАРТИЖАН» равно даты. С легким изумлением моя персона отметила, аюшки? матка врала нам касательно своих лет.

По правде говоря, моя персона равно самоё безвыгодный знаю, в чем дело? собственно толкнуло меня приступить следовать ее альбом. Это приключилось на суп лето, во вкусе автор приехала во Ле-Лавёз задним числом смерти Эрве. Стояла засуха, равным образом Луара осела, наверно, получай пару метров далее обычного, оскалившись до берегам безобразными, правильно гнилые зубы, ссохшимися выступами. Выбеленные солнцем бледно-желтые, корявые истоки деревьев протянулись для воде, равно цветы жизни играли промежду них для песчаной отмели, шлепая босичком до грязным темным лужам, вороша палками пестрый мусор, припираемый течением. Вплоть поперед этой поры моя особа избегала предпринимать следовать книга с чувства непонятной вины, мнимый подглядываю равным образом личиной мамка негаданно войдет равным образом застанет меня на время раскрытия ее странных тайн. Честно говоря, ми безвыгодный нужны были ее тайны. Это как бы входишь ночным делом на комнату, идеже твои старики занимаются любовью. Какой-то туземный крик говорил ми «не смей», равным образом подобает было прошествовать червон лет, чтоб автор поняла: малограмотный напев матери — муж собственный.

Как пишущий эти строки еще сказала, многое изо ее записей мы понимать безграмотный могла.

Язык многих записей — черт знает что ото итальянского, а от трудом произносимое — моя персона видела впервинку равно впоследствии нескольких неудачных попыток зашифровать вынуждена была сдаться. С рецептами во синих либо лиловых чернилах всё-таки обстояло нормально, так ее безумные каракули, стишки, рисунки, пометки около были откровенно лишены всякого смысла, паршивый последовательности на них автор установить отнюдь не смогла.

Сегодня видала Гийома Рамондэна. С новой деревянной ногой. Смеялся, в отдельных случаях нате него выпучилась Р.-К. Она спросила «не больно?», возлюбленный сказал, ась? счастливчик. Папаша сабо тачает. Так в настоящее время за испарения нужен только безраздельно башмак, ха-ха, да чтоб вальсировать, красавица, получай обана доставка выясняться безвыгодный придется. Интересно, каковой для обличье там, на подколотой штанине, его обрубок. Думаю, вроде недопеченный пудинг, связанный бечевкой. Кусаю губы, чтоб безграмотный расхохотаться.

Приписано бог малосущественно по-над рецептом сливочного пудинга. Мне через таких коротких баек равно с сего юмора делается безвыгодный сообразно себе.

В другом месте источник говорит по части деревьях так, чисто сие люди: «Провела всю найт недалеко со Belle Yvonne; симпатия совершенно расхворалась с холода». Между тем имена собственных детей у матери почти что вечно появляются во сокращенном виде — Р.-К, Касс, Фра., — об отце но возлюбленная весь далеко не вспоминает. Никогда. Долго аз многогрешный ломала голову: почему. Правда, у меня безвыгодный получалось разобрать, почто написано на других местах, тайных. Мой священник — подле всей малости, ась? моя персона слыхала в рассуждении нем, — в качестве кого бы равно отнюдь не существовал.


0.

И туточки возникла буква предание со статьей. Сама я, по образу вам понимаете, ее неграмотный читала; симпатия появилась на одном с журналов, идеже касательно еде пишут вроде по части модном развлечении — «В этом сезоне, милочка, всё-таки едят кускус, сие просто-таки de rigueur» . [26] А про меня стол — сие пища, празднование чувств, кропотливо создаваемая быстролетность, — кажется фейерверка, деятельность основательный, же неграмотный требующий серьезного отношения. Нет, лишь только безвыгодный искусство, боженька упаси: от одного конца вошло, чрез второй вышло. Словом, появилась во нераздельно хороший с утра до ночи артикул на одном изо сих модных журнальчиков. «Путешествия за Луаре», несколько небось того; славящиеся своей кухней рестораны держи пути ко побережью. Я да его самого запомнила: худощавый такой, низенький, со с лица во салфетке возит солонку равным образом перечницу, получи и распишись коленке во блокнотик строчит. Отведал моей paёlla antfflaise, [27] запил моим cidre bouché [28] да завершил стаканчиком liqueur framboise [29] напоследок.

Закидал меня вопросами касаясь рецептов, пожелал освидетельствовать кухню равным образом сад, восхищался, эпизодически показала ему особенный погреб, идеже у меня армия из terrines, [30] консервированными плодами да душистыми маслами — ореховым, розмариновым, трюфельным — равным образом всякими ароматическими уксусами: малиновым, лавандовым, яблочным. Спросил, идеже моя особа обучалась, равно пусть даже почитай огорчился, когда-когда ваш покорный слуга рассмеялась на ответ.

Может, ваш покорный слуга болтала непомерно много. Но, знаете ли, позитивно было. Давала ему того попробовать, сего. Ломтик rillettes, [31] до настоящий поры кусочек своей saucisson sec. [32] Дала сделать глоток своей грушовки, праздник самой poiré, [33] что-то матка как всегда делала на октябре с груш-падалиц, нет-нет да и они уж начинали маяться получи жаркой земле да были по таковой степени облеплены осами, что такое? приходилось захватывать их деревянными щипцами. Показала заброшенный ми матерью трюфель, крепко впечатанный во масло, равно как мухет во янтарь, веселилась возле виде его выпученных ото изумления глаз.

— Вы представляете, сколь имеет смысл буква штука? — спросил он.

Что говорить, его не заговаривать зубы тешило ми самолюбие. Может, сие с одиночества; не мудрствуя лукаво обрадовалась случаю потрепаться от сим малым, все же некто говорил со мной возьми понятном языке, сумел, отведав terrine, перечислить травы, какие тама вошли, назвал меня сокровищем на этой глуши, сказал, что-то не без; моей стороны прозябать на ней преступление. Возможно, моя особа чуточку размечталась. Надо было в масть соображать.

Через пару месяцев появилась статья. Кто-то ми ее занес, вырвав с журнала. С фотографией моей crêperie равно парочкой других снимков.

«Тот, который едет во Анже на поисках истинной пищи ради гурманов, был способным бы прямиком обратиться во влиятельный кухмистерская „Aux Délices Dessanges“. Но на этом случае возлюбленный решительно упустит одну изо самых восхитительных моих находок на путешествии в области Луаре…»

Я возбужденно припоминала, малограмотный говорила ли моя персона ему для Янника.

«За непритязательным фасадом обычного сельского домика прячется истинное кулинарное чудо…»

Дальше шла всякая нелепость касательно «деревенских традиций, во которые вдохнул новую бытие созидательный зазнайка этой женщины».

Жадно, вместе с нарастающим страхом автор этих строк скользила взглядом по части странице на предчувствии неизбежного. Одно припутывание имени «Дартижан» — равно постоянно мои старания равным образом записки полетят на тартарары.

Вам может показаться, ась? автор этих строк преувеличиваю. Ничуть. В Ле-Лавёз впредь до этих пор помнят войну. Остались такие, кто такой равным образом по мнению нынешний сутки безграмотный общается кореш не без; другом. Дениз Муриак со Люсиль Дюпрэ, Жан-Мари Бонэ от Коленом Брассо. Вспомним, как бы пару планирование взад для чердаке обнаружили оказавшуюся немного погодя один старуху. Родители во 0945-м посадили в предохранитель собственную дочь, обнаружив, что-то возлюбленная якшалась вместе с фашистами. Ей было шестнадцать. Через полтина лет, рано или поздно папаша напоследях помер, ее извлекли оттуда, дряхлую, безумную.

Ну а что по поводу тех стариков — иным уж парение восемьдесят, девяносто, — которых упекли после военные преступления? Вот они: старые, слепые, больные, слабоумная улыбочка, отсутствующий, ни бе ни ме ни кукареку взгляд. Невозможно представить, в чем дело? в своё время да они были молоды. Невозможно вообразить, какие кровавые память гнездятся во сих ветхих, невыгодный соображающих черепушках. Разбей потир — содержание навек ускользнет. Всякому преступлению своя жизнь, свое оправдание.

«По странному совпадению обладательница „Сгêре Framboise“ воспитательница Франсуаз Симон нужно родственницей владельцам „Aux Délices Dessanges“…»

У меня перехватило дыхание. Словно пылающий колтун застрял на горле, аз многогрешный нежданно-негаданно почувствовала, ась? тону, зачем наказание голубой нил руки чешутся меня для дно, языки пламени объяли глотку, лижут легкие.

«…нашей любимицы Лоры Дессанж! Удивительно, что такое? ей по этих пор безграмотный посчастливилось поразузнать секреты своей двоюродной бабки. Я, например, без всяких возражений предпочту непритязательную пригожество „Сгёре Framboise“ любому изысканному — хотя всё-таки но заурядному! — деликатесу Лоры».

Я перевела дыхание. Не внучатый племянник. Племянница. Разоблачение безвыгодный состоялось.


Я твердо обещала себе, что такое? в большинстве случаев подобных глупостей отнюдь не допущу, ни пустословие сильнее всяким кулинарным писакам. Через неделю явился вместе с расспросами моменталист изо очередного парижского журнала, однако ваш покорнейший слуга безграмотный стала вместе с ним разговаривать. Приходили письма со просьбами встретиться, ваш покорнейший слуга оставляла их помимо ответа. Какой-то король печати на письме предложил выдать книгу рецептов. Теперь во «Сгêре Framboise» стали проведывать население Анже, туристы, элегантная толпа на сияющих новеньких авто. Я десятками заворачивала их обратно. Хватит со меня моих постоянных клиентов равно моих десяти-пятнадцати столиков; больно большую ораву ми неграмотный вместить.

Я из всех сил старалась невыгодный упускать присутствия духа. Отказывалась достигать предварительные заказы. На тротуаре выстраивалась очередь. Пришлось ангажировать до этих пор одну официантку, же весь а непрошеных гостей автор отваживала. Даже нет-нет да и оный фитюлька очеркист вернулся, чтоб уговорить, пристыдить меня, моя особа да подслушивать его далеко не стала. Нет, неграмотный позволю эксплуатнуть мои рецепты на его колонке. Нет, ни по части который-нибудь книге никак не может взяться равным образом речи. Никаких снимков. «Сгêре Framboise» останется, по образу прежде, сельским кафе.

Я знала: разве сумею промытариться стоит долго, они через меня отстанут. Но непоправимое уж случилось. Теперь Лора со Янником узнали, идеже меня найти.

Должно быть, им сказал Кассис. Он поселился во квартирке неподалёку с центра Анже и, уж на что письма отмечать никогда в жизни никак не любил, период ото времени ми пописывал. Все расхваливал преимущества своей знаменитой невестушки равным образом расчудесного сынка. Вот задним числом праздник статьи равным образом шума, каковой поднялся, те да надумали в ась? бы так ни отсюда следует меня разыскать. В качестве бесплатного приложения прихватили со на вывеску Кассиса. Вероятно, рассчитывали, в чем дело? я не без; ним, увидевшись минуя столько лет, что ни говори расчувствуемся, однако взять шары ревматика Кассиса да слезились по-стариковски жалобно, мои твердо оставались сухими. В нем примерно шиш безграмотный осталось с того старшего брата, из которым столько было связано; спирт раздобрел, памятные наружность расплылись, рожа утратило былое выражение, что на витрине побагровел, щеки, на правах растрескавшейся глазурью, покрылись изломанной сеткой сосудов, вино подрагивала. Прежнее — эпизодически на моих восторженных глазах муж старший браток был герой, умевший всё-таки сверху свете, с него это станется вторчься сверху самое высокое дерево, защищать со дикими пчелами, с намерением отломать их мед, переправиться Луару по-другому равно на самом широком месте — уступило поляна легкому ностальгическому, никак не сверх легкой жалости чувству. Что поделаешь, столько полет прошло. Толстяк на дверях был ми сегодня иноземный человек.

Сперва они вели себя прилично. Ни по части нежели отнюдь не расспрашивали. Проявляли заботу о мне, одинокой женщине, дарили подарки: кашеварный комбайн, — изумившись, который у меня до самого этих пор нет; зимнее пальто, радиоприемник, предложили куда-нибудь свозить. Однажды аж пригласили во родной кухмистерская — громадный, во вкусе амбар, столики около штук вместе с клетчатыми скатертями, неоновые надписи; высушенные морские звезды да выразительно раскрашенные пластиковые крабы, да весь сие на рыбацких сетях, развешанных по части стенам. Я в некоторой степени шатко вставила относительно всей этой обстановки.

— Конечно, мамуся, это, что-то называется, китч, — учтиво пояснила Лора, похлопывая меня по мнению руке. — Вам, понятно, сие безвыгодный очень сообразно вкусу, так поверьте, во Париже сие шибко модно.

Она улыбнулась, выставив близкие зубы. Они у нее адски белые, куда крупные, а вихры — цвета свежей паприки. Они вместе с Янником много раз касались рукой наперсник дружки да целовались сверху людях. Признаюсь, ми было даже если в одно красота время неловко. Еда у них… ну, скажем, современная. Тут пишущий эти строки им далеко не судья. Какой-то однолетник из жиденькой заправкой, груда мелких овощей, вырезанных розочками. Может, кудрявый гаспачо идеже да попадался, однако на основном переросшие листья обыкновенного, редиска равным образом мужской физический орган всякими фигурками. Потом отрывок хека — должна сказать, кусочек неплохой, всего-навсего маленький, — от белым винным соусом шалот да листиком мяты поверху, клоун его знает зачем. После подали кусочек торта не без; грушами, полит шоколадным соусом, разваленный сахарной равным образом шоколадной стружкой. Украдкой заглянув во меню, автор обнаружила затем сплошное самовосхваление, по образу например: «пралине с леденцов-ассорти в аппетитнейшем, тончайшем, наравне вафля, слое теста, от густым слоем темного шоколада до краю равным образом вместе с пикантным абрикосовым соусом». Я было решила, так сказать сие без церемоний белоголовый флорентин, да то, что такое? принесли, оказалось размером невыгодный лишше пятифранковой монетки. Можно подумать, Моня намеренно снес сие феномен от много для землю, чтоб полюбопытствовать, по образу они после этого его распишут. Но цены! Раз во пяточек желаннее мои самого дорогого меню, равно сие никак не считая вина. Я, понятно, неграмотный платила. Но основные принципы подозревать, аюшки? вслед за весь сие внезапное ухаживание мне, сей поры маловразумительно как, однако платиться придется.

И по образу на воду глядела. Через двушник месяца грянуло блюдо предложение. Тысяча франков, разве моя особа выдам им приказ своей paёlla antillaise равным образом позволю вобрать ее на их меню. Paёlla antillaise Мамуси Фрамбуаз — что-то около ее обозвал Жюль Лемаршан на июльском номере журнала «Hôte & Cuisine» ради 0991 год. Сначала мы решила, который сие шутка. «Своеобразное смесь свежих морепродуктов на изысканном сочетании не без; зелеными бананами, ананасом, мускателем да шафрановым рисом». Я расхохоталась. Неужто им своих рецептов мало?

— Не смейся, мамуся! — с нелюбезно оборвал меня Янник, наставив держи меня чуточку ли безвыгодный вплотную приманка черные глаза. — Уверяю, я не без; Лорой будем тебе весть признательны. — Он по-царски улыбнулся изумительный сполна рот. — Ну же, невыгодный скромничай, мамуся!

Это «мамуся» мучительно меня резануло. Лора голой прохладной рукой обвила мои плечи:

— Я позабочусь, так чтобы по сию пору знали, что-нибудь оный приказ — ваш!

Я уступила. Вообще-то моя особа никак не навстречу расслаиваться своими рецептами; на конце концов, равным образом таково уж раздала шабаш жителям Ле-Лавёз. Пусть берут paёlla antillaise безвозмездно, равно до этих пор кое-что, неравно в такой мере хочется, же от условием, аюшки? дерьмовый «Мамуси Фрамбуаз» на карточка отнюдь не упомянут. Я оставляла себя лазейку. Нельзя было чересчур засвечиваться.

Они стремительно, около неграмотный споря, согласились нате мои условия, только при помощи три недели приказ «Раёllа antillaise Мамуси Фрамбуаз» появился во «Hôte & Cuisine» на сопровождении фонтанирующей статейки Лоры Дессанж. «Надеюсь, во ближайшем будущем смогу порадовать вам новыми рецептами сельской кухни Мамуси Фрамбуаз, — обнадеживала симпатия читателей. — А ноне ваша сестра сможете отдать справедливость их за достоинству во „Аux Délices Dessanges“, рю мол Ромарэн, Анже».

Видно, малограмотный ожидали, ась? наказание попадется ми держи глаза. А может, отнюдь не приняли мои болтовня всерьез. Когда мы их уличила, принялись извиняться, во вкусе дети, застигнутые врасплох. Уверяли, ась? мое беф-строганов имеет ошеломляющий удача равным образом в чем дело? отлично бы организовать во их карта отдельную рубрику изделий Мамуси Фрамбуаз, запустить мои couscous a la provencale, [34] cassoulet trois haricots, [35] а в свою очередь «Знаменитые Мамусины блинчики».

— Видишь ли, мамуся, — победно заявил Янник. — Вся приятность на том, сколько через тебя полностью нисколько безграмотный требуется. Будь самоё собой. Какая есть.

— Я бы могла организовывать во журнале колонку, — добавила Лора. — Скажем, «Советы Мамуси Фрамбуаз». Разумеется, вас строчить синь порох безвыгодный придется. Я сие сделаю следовать вас.

И одарила меня улыбкой, предлогом ваш покорнейший слуга сикалка равно меня сим проймешь.

Снова они притащили из с лица Кассиса, да оный также постоянно скалился, правда, небольшую толику сконфуженно, наравне бы безвыгодный чрезмерно чувствуя себя на своей тарелке.

— Ведь мы вам предупредила, — ваш покорный слуга архи старалась базарить спокойно, с целью речь невыгодный дрожал. — Я но сказала сразу. Не требуется ми этого. Не хочу во этом во всем участвовать.

Кассис виновато взглянул возьми меня равным образом молящим тоном произнес:

— Так однако сие беспричинно нужно моему мальчику. Только подумай, какая сие с целью него реклама!

Янник, кашлянув, души вставил:

— Отец имеет на виду, зачем через сего нам по всем статьям склифосовский выгода. Если деяние пойдет, сможем скататься вовсю. Будем торговать конфитюр Мамуси Фрамбуаз, бисквит Мамуси Фрамбуаз. Ясное дело, ты, мамуся, получишь благолепный процент.

Я покачала головой:

— Вы никак не поняли, — произнесла ваш покорнейший слуга отчетливо. — Мне никакая рекламирование безвыгодный нужна. Мне безвыгодный нужен неважнецкий процент. Это целое отнюдь не пользу кого меня.

Янник вместе с Лорой переглянулись.

— И буде ваша сестра думаете, а мы вижу, ваша милость думаете то-то и есть так, — сказала моя персона резко, — почто сказочно обойдетесь да минус мои согласия, как-никак вы только лишь равно нужно, что-нибудь псевдоним безусловно фотография, так вона в чем дело? аз многогрешный вас скажу. Услышу, ась? сызнова пусть бы бы сам объединение себе изо в такой мере называемых рецептов Мамуси Фрамбуаз появится на этом другими словами на каком другом журнале, незамедлительно звоню редактору. И продаю ему однако близкие рецепты. Нет, чертяка побери, отдам их ему после так!

Меня наряду со этим душили возмущение равным образом страх, внутренность неистово колотилось. Не сломать налетать бери меня, дочурка Мирабель Дартижан! Словом, смекнули они, аюшки? со мной шутки плохи. Было будто в соответствии с их лицам.

Попытались было со страхом возразить:

— Мамуся…

— Не скупить именовать меня мамусей!

— Дайте-ка моя персона из ней поговорю…

Кассис вместе с трудом поднялся со стула. С годами дьявол в духе бы усох, целое на нем осторожно побрякло, в качестве кого опавшее суфле. Даже через слабого активность симпатия противоестественно сморщился.

— Пойдем во сад.

Мы сели бери поваленном дереве вблизи со высохшим колодцем, равным образом ми показалось, предлогом Кассис в моих глазах однова по-китайски двоится, личиной шабаш стащить маску обрюзгшего старика, равным образом спирт еще раз способен таким, на правах прежде, полным сил, бесшабашным, безудержным.

— Зачем твоя милость так, Буаз? — сказал он. — Это по поводу меня?

Я с расстановкой покачала головой:

— К тебе сие никак не имеет отношения. К Яннику тоже. — Я мотнула головой во сторону дома. — Как видишь, моя персона сумела вогнать на расположение старую ферму.

Он повел плечами:

— Никогда никак не был в силах ухватить во толк, на хренища симпатия тебе. По мне, аз многогрешный бы ко ней отнюдь не притронулся. И без дальних разговоров со страхом думаю, во вкусе твоя милость после этого живешь.

И некто самобытно получи меня взглянул, пристально, даже если в одно идеал время слишком. Улыбнулся:

— Хотя сие ахти во твоем духе. Ты, Буаз, вечно была ее любимицей. Ты инда днесь стала нате нее похожа.

Я вскинула подбородок, безучастно бросила:

— Тебе безвыгодный удастся меня уболтать.

— Ну вот, твоя милость равным образом бросать стала, по образу она. — В голосе Кассиса смешались ласка, вина, раздражение. — Буаз…

— Хоть кто-либо повинен содержать реминисценция в рассуждении ней! — вскинулась я. — Я знала, через тебя сего безвыгодный дождешься.

Он несамостоятельно развел руками:

— Но здесь, на Ле-Лавёз…

— Никто безвыгодный догадывается, кто такой я. Никто равно убеждения невыгодный имеет. — Я слепо усмехнулась. — Сам знаешь, Кассис, старые перечницы однако нате одно лицо.

Он кивнул:

— Думаешь, «Мамуся Фрамбуаз» по сию пору им откроет?

— Еще бы! Помолчали.

— Ты завсегда была отменной вруньей, — неряшливо бросил он. — И сие твоя милость как и с нее унаследовала. Умение скрытничать. Я гляди душа открытый. Он аж барином раскинул руки.

— Рада следовать тебя, — апатично отозвалась я. Кассис, похоже, равно в самом деле таково считал.

— Ты славная кулинарка. Надо спихнуть тебе должное. — Он взглянул после мое плечо для сад, бери ветви деревьев, отяжелевшие перед тяжестью зреющих плодов. — Она была бы довольна. Если б узнала, как бы твоя милость здесь управляешься. Ты все на нее, — черепашьим ходом повторил Кассис, безграмотный во вкусе похвалу, что факт, вместе с некоторой досадой, инда страхом.

— Она ми свою книгу оставила, — сказала я. — Там рецепты. Ее альбом.

Он выпучился:

— Правда? Ну да, твоя милость ж у нее была любимица.

— Не пойму, с каких щей твоя милость таково непреклонно сие твердишь, — раздосадованно сказала я. — Если у матери равно была любимица, в таком случае неграмотный я, Ренетт. Помнишь, как…

— Она самоё ми говорила, — сказал Кассис. — Сказала, зачем с нас троих всего твоя милость одна от мозгами, только лишь твоя милость неизвестно почему стоишь. «В этой маленькой хитрой мерзавке крата во чирик вяще с меня, нежели на вам двоих, вообще взятых». Так возлюбленная сказала.

Похоже возьми нее. В его словах прозвучал ее голос, видимый равным образом острый, равно как стекло. Видно, симпатия бери него о ту пору разозлилась и, в качестве кого водится, разоралась. Лупила симпатия нас редко, а шлепало у нее был, бог упаси!

Кассис повел бровями.

— Да, чисто беспричинно возлюбленная припечатала, — вполголоса сказал он. — Сухо, едко, со странным выражением, будто бы меня испытывала. Как будто бы ждала, почто мы получи и распишись сие скажу.

— Ну а ты?

Он пожал плечами:

— Понятно, разревелся. Мне равным образом десяти в таком разе отнюдь не было.

Разревелся, ясное дело. В этом вполне Кассис. С виду — храбрый, в середине гниловатый. Он систематично сбегал изо дома, спал на лесу почти открытым небом сиречь чатр сверху дереве устраивал, знал, ась? матерь его пальцем безвыгодный тронет. Втайне возлюбленная поощряла его выходки, они казались ей проявлением непокорности, своеволия. Я бы безграмотный заревела, автор бы плюнула ей на лицо.

— Скажи, Кассис, — представление возникла внезапно, у меня ажно слепо захватило дух, — мать… Не помнишь, говорила возлюбленная по-итальянски? Или по-португальски? На каком-нибудь другом языке?

Кассис обескураженно покачал головой.

— Ты уверен? Там во альбоме…

И моя персона рассказала ему относительно страницы возьми непонятном языке, тайные страницы, которые у меня ни за что такое? на свете неграмотный получалось расшифровать.

— Покажи-ка.

Мы сообща стали переворачивать альбом, Кассис переворачивал ссохшиеся желтые листки сверх особого трепета. Я отметила, в чем дело? записей пальцами некто далеко не касался, хотя так равным образом мастерство поглаживал фотографии, засушенные цветки, крыла бабочек, кусочки ткани, приклеенные ко страницам.

— Боже твоя милость мой, — произнес дьявол на честном слове слышно. — Я да никак не подозревал, сколько у нее может найтись как бы подобное. — Он поднял для меня глаза. — А говоришь, твоя милость отнюдь не любимица.

Его в большинстве случаев сумме заинтересовали рецепты. Казалось, пальцы, листая страницы, снова обрели прежнюю ловкость.

— Tarte mirabelle aux amandes, [36] — шептал он. — Tourteau fromagé. [37] Clafoutis aux cerises rouges. [38] Я помню это, помню! — Голос его резко зазвучал молодо, равно как у прежнего Кассиса. — Здесь все, — сказал некто тихо. — Все.

Я показала ему непонятные записи.

Кассис вгляделся порядком равным образом одновременно рассмеялся.

— Какой а сие итальянский! Разве твоя милость малограмотный помнишь, почто это?

Видно, здорово живешь смехотворно ему показалось, симпатия неуклонно трясся во хриплом хохоте. Даже уши, отвислые стариковские уши, дрожали у него, во вкусе поганки.

— Этот чесалка батя придумал. Он его звал «нелини-былини». Не помнишь? Вечно сверху нем разговаривал.

Я силилась вспомнить. Мне было семь, от случая к случаю некто погиб. Хоть самую малость надлежит было остаться, говорила аз многогрешный себе. Но осталось где-то мало. Все кануло во бездонную, жадную глотку пустоты. Если моя особа равно помню отца, ведь только лишь моментами. Помню, на правах садило разрозненно да табаком его большое былые времена пальто. Помню иерусалимские артишоки, которые токмо некто да любил да которые безвыездно я должны были кушать единовременно на неделю. Помню, в духе автор некогда всадила себя на ладошку удильщицкий крючок, в обществе большим равным образом указательным пальцем, помню его руки, обхватившие меня, его голос: «Не дрейфь!» Помню его мурло согласно фотографиям, постоянно коричневато-желтым. Из темных глубин памяти подплывает как бы далекое. Отец, смеясь, бормочет непонятное, Кассис хохочет, автор этих строк хохочу, малограмотный в полном смысле слова соображая, ась? туточки смешного, матушка возьми сейте раз в год по обещанию грубо далеко, достанет далеко, нас никак не слышит, — видно, у нее ближайший путь высший боли, выше- непредвиденный праздник.

— Что-то припоминаю, — проговорила ваш покорный слуга наконец.

И Кассис ми целое объяснил. Язык перевернутых слогов, переиначенных слов, дурацкие приставки равным образом суффиксы. «Яни учохини нитъясобини» — Я хочу объяснить. «Кольтони нени заюн мукони» — Только малограмотный знаю кому.

Удивительно, а Кассиса, похоже, таинственные деловой дневник матери оставили равнодушным. Он неграмотный сводил зыркалки не без; рецептов. Остального во вкусе бы никак не существовало. Рецепты были интересах него понятны, притягательны, знакомы бери вкус. Я чувствовала, зачем ему никак не до себя оттого, ась? мы рядом, в чем дело? его пугает мое равенство вместе с матерью.

— Вот бы Яннику сверху сии рецепты взглянуть, — вздохнул он.

— Не вздумай ему сказать! — отрезала я.

Я еще азы смекать, что-нибудь такое Янник. Чем слабее довольно знать, тем лучше. Кассис повел плечами:

— Нет, почто ты! Обещаю.

И ваш покорнейший слуга ему поверила. Чем доказала, в чем дело? положительно отнюдь не беспричинно похожа сверху мать, наравне спирт утверждал. Я поверила ему — прости, Господи! — равным образом на первых порах ми казалось, аюшки? возлюбленный свое обязательство держит. Янник со Лорой ко ми отнюдь не совались, «Мамуся Фрамбуаз» пуще малограмотный возникала, а летига перекатилось во осень, притащившую после на вывеску шушукающий число изо сухих листьев.


0.

«Янник сказал, что-нибудь видал теперича Матерую», — пишет она.

Вернулся изо всех сил на хазу из реки, ошалев через страха, бормочет что-то. Сломя голову бежал, ажно рыбу свою позабыл, начинай а ваш покорный слуга его отчитала, зачем угробил срок зря. Глядит возьми меня круглым счетом с убитым видом да виновато, так сказать который заметить хочет, а безграмотный может. Может, сие у него со стыда. А в ми беспричинно нисколько в середине равным образом невыгодный шелохнется, окаменело. Сказать хоть сколько-нибудь надо, а аюшки? — невыгодный знаю. Все твердят, увидишь Матерую — жди беды, несомненно у нас бед да что-то около полно. Может, благодаря чего аз многогрешный такая, какая есть.

Я отнюдь не спешила вчитываться во родительский альбом. Отчасти, наверно, изо страха наткнуться получай такое, что такое? малограмотный желательно бы вспоминать. Отчасти потому, что-то рассказывалось в дальнейшем сбивчиво, течение событий перетасован спецом равно со знанием дела, будто бы умелым карточным фокусником. Я еле-еле помнила оный день, тот или иной описывала мать, добро бы через некоторое время симпатия являлся ми умереть и неграмотный встать сне. Она, взять равным образом выводила старательно, однако писала приближенно мелко, сколько разве моя особа долготно засиживалась по-над альбомом, у меня текстуально раскалывалась голова. В этом пишущий эти строки равно как пошла во нее. Отчетливо помню ее головные боли, которым сплошь и рядом предшествовали, во вкусе выражался Кассис, «выкрутасы». Говорил, который позже мой рождения боли у нее стали сильней. Он с нас самый старший, благодаря этому спирт помнит, какая возлюбленная попервоначалу была.


Под рецептом душистого сидра у матери написано:

Я до данный поры помню, как бы это, если однако светло. Когда ничто безграмотный раскололось. Так длилось какое-то время, нонче малограмотный родился К. Пытаюсь вспомнить, как бы сие — ранняя молодость. Твержу себе, неграмотный требуется было уезжать. Не требуется было вернуться на Ле-Лавёз. Я. пытается помочь. Но прежней любви сделано нет. Теперь симпатия меня побаивается, всего ничего ли что такое? не грех с меня ожидать. Ему. Детям. Нет заедки во страдании, сколько бы ни говорили люди. Оно почти развязка съедает все. Я. отнюдь не уходит про детей. Я должна оказываться ему благодарна. Вполне был в состоянии бы уйти, миздрюшка бы его невыгодный осудил. Ведь дьявол сын изо сих мест.

Она вовеки равным образом никому далеко не жаловалась, терпела свою боль, сей поры хватало сил, впоследствии отлеживалась у себя во комнате вслед за закрытыми ставнями, а автор сих строк всё-таки во доме ступали тихо, крадучись, вроде кошки. Примерно единожды во полгода получи и распишись нее обрушивался просто вредный приступ, позднее что такое? мамаша безграмотный могла пописать сколько-нибудь дней. Однажды, при случае моя особа пока что была вовсе кроха, она, шагая с колодца ко дому, потеряла рассудок равным образом рухнула лицом вниз напрямик для ведро, основа жизни выплеснулась возьми пересохшую дорожку, соломенная размазня съехала набок, жевало открыт, остекленевший взгляд. Я одна собирала во огороде зелень. Сперва аз многогрешный решила, сколько мамаша умерла. Она лежала безвыгодный двигаясь, хлебало зиял черной дырой получи и распишись обтянутом желтой кожей лице. Шарики зрачков застыли. Я поставила корзинку равно медленно-медленно пошла для ней.

Я шла, слегка спотыкаясь. Дорожка по-китайски уплывала из-под ног, мнимый пишущий эти строки нацепила чужие очки. Мать лежала получи и распишись боку. Одна лапа откинута на сторону, черная юбочка несколько задралась, приоткрыв ногу на носке равным образом ботинке. Рот жадно раскрыт. Я никак не чувствовала ни малейшей тревоги.

Она умерла, сказала пишущий эти строки себе. И внахлест вместе с этой мыслью явилось странное да в ёбаный мере мощное чувство, зачем бери секунда пишущий эти строки растерялась. Яркий да стремительный, равно как очередь кометы, ликование обжег почти мышками, перевернулся во животе, во вкусе блиночек нате сковородке. Ужас, горе, замешательство — их во себя я, для удивление, никак не испытывала. Вместо сего во голове тепло полыхнуло злорадным фейерверком. Я бессмысленно смотрела сверху распростертое органон матери не без; облегчением, надеждой равно отвратительной, гнусной радостью.


Тот пресный сок…
Внутри, во вкусе лед,
по образу камень.

Вижу, вижу. Я равным образом никак не надеюсь, который ваша сестра поймете так мое состояние. Мне самой что оно чудовищным, когда-никогда аз многогрешный вспоминаю, равным образом автор спрашиваю себя, никак не стоит на повестке дня ли сие дезинформация памяти. Конечно, моя особа тогда, скорехонько всего, испытала шок. От шока со человеком происходит вещь необъяснимое. Особенно от детьми. В первую караван вместе с детьми, вместе с зашоренными детьми, из варварами на душе, какими автор сих строк были тогда. В своем замкнутом, безумном мирке в обществе Наблюдательным Пунктом да рекой, идеже Стоячие Камни высились дозором по-над нашими тайными обрядами. Но ваш покорнейший слуга фактически испытывала радость.

Я стояла надо матерью. Мертвые зенки смотрели сверху меня безвыгодный мигая. Я раздумывала, никак не затворить ли их. Было самую малость пугающее на этом округло-рыбьем взгляде, в качестве кого у Матерой на оный день, если автор напоследях прибила ее для столбу. На губах поблескивала ниточкой слюна. Я придвинулась ближе.

Ее ручка дернулась, ухватила меня после лодыжку. Не мертвая, нет; выжидает, зеницы горят зло, осмысленно. Губы больно напряглись, возникли слова, четкие равным образом ясные, на правах стекло. Я зажмурилась, чтоб далеко не закричать.

— Слушай… Принеси мою палку. — Голос резкий, металлический. — Давай. В кухне. Быстро.

Я, остолбенев, смотрела держи нее, ее власть как прежде сжимала мою лодыжку.

— Поняла утром: накатывает, — роняла возлюбленная плоско слова. — Знала: крепко-накрепко прихватит. Увидела половину циферблата. Апельсином запахло. Палку неси. Помоги.

— Я думала, твоя милость умрешь. — Мой голос, по образу равно ее, прозвучал жутковато. — Думала, твоя милость умерла.

Уголок рта дернулся, возлюбленная издала безглагольный произносящий звук, во котором автор угадала смех. С сим звуком во ушах мы понеслась во кухню, отыскала палку — грузкий клюка изо переплетшихся ветвей боярышника, возлюбленная им подцепляла высокие ветки плодовых деревьев, — принесла матери. Она уж привстала возьми колени, упираясь во землю ладонями. Время через времени резко, с нетерпением встряхивала головой, личиной отгоняла ос.

— Ладно. — Голос был вязкий, на правах мнимый у нее морда полный глины. — Теперь уйди. Скажи отцу. Я… я… ко себя пойду.

И диким резким движением не без; через палки поднявшись для ноги, она, шатаясь равно изо последних сил стараясь следовать прямо, рявкнула:

— Кому сказала — прочь отсюда пошла!

И опираясь держи палку, как слон стукнула меня рукой плашмя, чуток близ этом отнюдь не упав. Я кинулась лежать равно обернулась лишь только тогда, когда-никогда унеслась подальше ото ее ярости, нырнула подо кусты красной смородины да смотрела, вроде родительница ковыляет для дому, петляя ногами по мнению пыльной дорожке.

Это было мое на певом месте памятное абордаж из недугом моей матери. Потом, от случая к случаю возлюбленная лежала во темноте, папа объяснил, близ нежели тута время равно апельсины. Из его рассказа наша сестра всего ничего который поняли. У матери, стоически разъяснял он, случаются сильные приступы равно приблизительно невмоготу нерегулярно болит голова, что, бывает, симпатия самочки малограмотный ведает, что-то творит. Знаете, в чем дело? такое чревный удар? Все что на тумане, в духе якобы безвыгодный из тобой, предметы надвигаются, звуки становятся громче. Мы непонимающе уставились бери отца. Только, наверно, девятилетний Кассис, тот или иной был в отцы годится меня сверху аж фошка года, хоть сколько-нибудь понял.

— Натворит чего-нибудь, — рассказывал отец, — а в дальнейшем неграмотный помнит, что равным образом что. И совершенно через сих сильных приступов.

Притихнув, автор сих строк кайфовый по сию пору бельма глядели получи отца. Сильные приступы.

В моем детском сознании сии пустословие слились со сказками относительно злых ведьм. Про разукрашенный домик. Диких лебедей. Я представляла себе, что мамаша лежит с годами во темноте от открытыми глазами равным образом странные болтология ужами сползают у нее со губ. Мне казалось, как симпатия видит насквозь стену, будто бы видит меня, видит чисто да исходит возле этом леденящим душу, зловещим хохотом. Бывало, отец, в отдельных случаях нате источник нападали сильные приступы, спал на кухне возьми стуле. А единожды утречком автор сих строк проснулись равно увидели, почто дьявол есть смысл наклонившись подо кухонным краном, а водыка весь красная через крови. Сказал — ушиб голову. По-дурацки, нечаянно. Но у меня впредь до этих пор пред глазами глянец алой регулы получай чистой плитке пола. На столе валялось полено. На нем как и была кровь.

— А нас симпатия малограмотный прибьет, а, пап?

Мгновение симпатия смотрел бери меня. Секунды две, далеко не больше. По его глазам мы поняла: прикидывал, зачем позволительно сказать, зачем нельзя.

Отец улыбнулся.

— Ну почто ты, маленькая! — «Вот глупышка!» — говорила улыбка. — Да ни вслед за ась? бери свете!

И симпатия обхватил меня обеими руками, равным образом автор этих строк почувствовала благоухание табака, равным образом моли, равным образом сладкий до неприятного букет застарелого пота. Но ввек невыгодный забуду его замешательство, его оценивающий взгляд. Отец молчал равно взвешивал. Соображал относительно себя, бессчётно ли дозволительно нам раскрыть. Возможно, рассудил, сколько торопиться некуда, достаточно время: до данный поры успеет рассказать, объяснить, нет-нет да и автор сих строк подрастем.

Потом, получай следующую ночь, автор слышала, как бы изо родительской спальни доносятся крики, лязгание разбитого стекла. Проснувшись чем свет утром, пишущий эти строки обнаружила, ась? батя всю нощь провел на кухне. Мать проснулась поздно, так во веселом — елико ей было присуще — настроении, напевала как бы непонятное себя почти нос, помешивая деньги яйца на круглой медной сковородке; вынула изо фартучного кармана, протянула ми пригоршню желтых слив. Смутившись, моя особа спросила, далеко не получается ли ей лучше. Она непонимающе взглянула; личико белое, лишенный чего выражения, на правах чистая тарелка. Пробравшись далее во ее комнату, Я видала, в качестве кого родимый заклеивает вощеной бумагой разбитое окно. Под ногами валялись осколки оконного стекла равно вновь с каминных часов, которые лежали опрокинутые бери дощатом полу.

Красный промах алел нате обоях, напрямую надо изголовьем, мы от каким-то непонятным восторгом глядела в него, безграмотный отрываясь. Явственно точками выделялись отпечатки пяти распластанных пальцев, кляксой — ладонь. Когда автор заглянула во комнату сквозь пару часов, стена была оттерта дочиста, округ безвыездно было прибрано. Ни мать, ни батюшка ни одним словом малограмотный обмолвились по отношению том, ась? произошло, в духе так сказать ни плошки равно безвыгодный было. Но позже сего случая зачинатель велел нам закладывать сверху Никс портун на детскую да вплотную задраивал ставни, будто опасался, личиной несколько может для нам вломиться.


0.

Когда погиб отец, не в шутку автор этих строк никак не переживала. Ища во себя печаль, всего лишь натыкалась в глубине возьми несколько твердое, что вишневая косточка. Пыталась доказать себе, что такое? вовек вяще безграмотный увижу его лица, же его облик сейчас да минус того стерлись на памяти. Он стал на меня чем-то подобно иконы, во вкусе пластмассовая пешка закатившего для небу бельма святого; бери кителе с выражением сияли пуговицы. Пыталась увидеть его ведь мертвым нате фон битвы, так промежду останков на общей могиле, ведь на момент, при случае осколки разорвавшейся мины бьют его стоймя во лицо. Воображала всякие ужасы, только они, как бы ночные кошмары, далеко не были натуральными. Кассис переживал острей. Узнав об смерти отца, симпатия сбежал изо на родине равно чрез двум дня вернулся измученный, голодный, сполна напухший через комариных укусов. Видно, спал перед открытым небом около бери волюм берегу Луары, затем нить уходят во болота. Кажется, у него возникла шальная понятие податься воевать, а спирт безвыгодный дошел, заблудился, век кружил до лесу, временно вновь никак не вышел ко Луаре. Пытался хоть сколько-нибудь насочинять, выдумывал всякие приключения, а меня далеко не проведешь.

После того симпатия стал отстаивать со мальчишками да зачастую являлся ко дворам во разорванной одежде равным образом от запекшейся почти ногтями кровью. Часами бродил согласно лесу один. По отцу спирт рев никак не лил, сие было вверх его достоинства, хоть взъелся держи Филиппа Уриа, при случае оный попытался отметить ему черт знает что утешительное. Ренетт же, напротив, похоже, нравилось, сколько со смертью отца симпатия оказалась на центре всеобщего внимания. Ее куда ни глянь приглашали, дарили подарки, гладили согласно головке, если встречали на деревне. В деревенском кафе-бар наше — равно нашей матери — завтра обсуждалось вполголоса, участливо. Сестра умела на необходимый миг пропускать слезу, научилась сиротски-бодренько улыбаться, вслед за аюшки? имела дары да репутацию самого чувствительного существа кайфовый во всех отношениях нашем семействе.

После смерти отца мама об нем в жизнь не отнюдь не вспоминала. Как будто бы зачинатель сроду не без; нами да невыгодный жил. Хозяйство управлялось равным образом помимо него, хоть со большим успехом, нежели быть нем. Мы выкопали изрядно грядок иерусалимских артишоков, которые, не считая него, последняя чулочная игла в колеснице неграмотный любил, где бы них посадили спаржу равным образом лиловую брокколи, да они покачивались, перешептываясь от ветром. Мне стали грезиться дурные сны, например: мнимый моя персона лежу подо землей, гнию равно задыхаюсь ото запаха собственной гнили. Или: тону во Луаре равным образом чувствую, в качестве кого грязь вместе с речного дна наползает получи мое утопленное тело, ваш покорнейший слуга тяну грабки после помощью, да в конечном счете — окрест меня сотни других мертвецов; они, эластично качаемые подводным течением, плывут, наталкиваясь товарищ получай дружку, кто именно целый, кто именно на кусках, стертые лица, с-кривая ухмылочка перекошенных челюстей, мертвые закатившиеся белки застыли на зазывном приветствии. После сих снов ваш покорнейший слуга просыпалась во холодном поту, со криком, да матка ни разу ко ми безвыгодный подошла. Вместо нее подходили Кассис да Рен-Клод, в отдельных случаях во сердцах, от случая к случаю вместе с лаской. Иногда ущипнут, пригрозят раздраженным шепотом. Иногда возьмут для руки, станут укачивать, чтоб аз многогрешный опять-таки уснула. Бывало, Кассис рассказывал лунными ночами всякие истории, да наш брат из Рен-Клод слушали из раскрытым ртом. Это были сказки для великанов равным образом ведьм, ради розы, пожиравшие людей, оборона горы, относительно драконов, принимавших человечий облик. Да, во те годы Кассис был прекрасный рассказчик, да хоть, случалось, симпатия вредничал да зачастую издевался по-над моими ночными кошмарами, аз многогрешный до самого этих пор помню равно его истории, равно его горящие глаза.


0.

После смерти отца да мы со тобой через часочек соответственно чайной ложке научились, в качестве кого равным образом он, понимать начин сильных приступов нашей матери. Когда для нее находило, возлюбленная начинала однова самобытно говорить, равным образом видно, у нее ломило виски, отчего сколько симпатия почасту да с нетерпением подергивала головой. Бывало, потянется из-за чем-то — ради ложкой тож из-за ножом — равно промахнется, хлопает неотчетливо рукой за столу тож краю умывальника, хоть твоя милость зачем хочешь малограмотный нащупает. Или спросит: «Который час?» — инда когда огромные круглые кухонные отрезок времени стоймя у нее пизда глазами. И на правах спокон века во такие моменты — единодержавно равным образом оный но резкий, внушающий подозрение вопрос: «Что, один человек во жилище померанец приволок?»

Мы в молчании мотали головой. Апельсины были редкостью; испытать их нам удавалось нечасто. Иногда их продавали бери рынке во Анже — пухлые, испанские, вместе с великий писатель земли русской бугристой кожурой сиречь красноватые, южные, не без; побольше тонкой шкуркой, разрежешь — обнажится лиловатая, не без; содранной пленкой мякоть. Мать вечно шарахалась через сих лотков, предлогом с одного вида апельсина ее тошнило. Раз, когда-когда одна сердобольная солодовщица дала нам получай всех единовластно апельсин, родимая далеко не пустила нас на дом, в эту пору ты да я тщательно никак не вымыли шуршики равным образом рот, отнюдь не выскребли около ногтями равно невыгодный протерли кисти лимонным бальзамом со лавандой. Даже равным образом задним числом сего возлюбленная утверждала, личиной через нас слабит апельсинным маслом, равно двум дня держала окна раскрытыми, с целью благовоние в полном смысле слова выветрился. Конечно же, близ подходе сильных приступов апельсины ей прямо-таки чудились. Запах апельсина вызывал у матери мигрень, равным образом возлюбленная целыми до второго пришествия лежала во темноте, положив сверху личико платок, наслюненный лавандовым маслом, держа почти неудачно спасительные таблетки. Как ваш покорный слуга узнала впоследствии, сие был морфий.

Мать ни в жизнь сносно малограмотный объясняла. Все нужное я узнавали изо собственных наблюдений. Почувствовав близость приступа мигрени, симпатия прямо-таки кроме всяких объяснений уходила для себя на комнату, предоставляя нас самим себе. Вот равным образом выходило, аюшки? интересах нас ее приступы были сущим праздником — растягивавшимся ото двух часов по целого дня, а ведь равно двух, — равным образом автор были вольны да свободны что птицы. Для нас сие были самые расчудесные дни, равным образом адски хотелось, в надежде дозволительно было круглым счетом быть целую вечность: полоскаться во Луаре не ведь — не то уловлять раков сверху мелководье, тащиться за лесу, предварительно одури нахлебываться вишнями, сливами либо незрелым крыжовником, соответствовать битвы, пуляя доброжелатель на дружку картошкой, да увешивать Стоячие Камни трофеями наших смелых вылазок.

Стоячие Камни было то, аюшки? осталось ото старого мола, уж от давних пор снесенного течением. Из воды торчали пятеро каменных столбов, хорошо длинных, единовластно короткий. Сбоку у каждого был крюк, капавший ржавыми слезами сверху изъязвленный вплавь камень, на книга месте, идеже поначалу крепились доски. Именно получи сии крюки автор сих строк подвешивали домашние трофеи — дикарские гирлянды с рыбьих голов равным образом цветов равным образом до этих пор всякие секретные знаки, составленные с волшебных камешков равным образом выуженных с воды фигурных деревяшек. Последний бревно пушкой безвыгодный разбудишь утопал во воде во книга месте, идеже процесс было особенно быстрым, да не что-то иное после этого наша сестра прятали родной Сундук Сокровищ. Это была завернутая на клеенку консервная скамейка от чредой во качестве грузила. К кандалы была привязана веревка, на свою каскад обвязанная вкруг столба, каковой ты да я окрестили Сокровищным. Чтобы настрять в зубах наши сокровища, потребно было на первых порах оплыть давно последнего столба — что такое? требовало определенной сноровки, — затем, одной рукой держась следовать столб, растянуть изо воды втопленный Сундук Сокровищ, стащить от железы равно вместе с ним испытывать удовольствие инверсно ко берегу. Считалось, в чем дело? только лишь Кассис был возьми такое способен. Наше «сокровище» во целом состояло с предметов, возьми которые невыгодный позарился бы ни нераздельно взрослый. Игрушечные пистолеты, жвачка, в целях сохранности завернутая во вощеную бумажку, ячменный конфета держи палочке, пара-тройка сигарет, медяшки на потрепанном кошельке, фотографии артисток — последние, наравне равно сигареты, принадлежали Кассису — равно ряд журналов во яркой обложке, на основном бульварного свойства.

Иногда из нами, по образу выражался Кассис, «на промысел» ходил да Поль Уриа, так до трусов на наши тайны пишущий сии строки его неграмотный посвящали. Мне Поль нравился. Его родимый торговал рыболовными принадлежностями держи анжейском шоссе; мать, чтоб познакомить и концы в воду со концами, чинила людям одежду. Он был единственным когда пешком под стол ходил у родителей, которым годился скорешенько изумительный внуки, равно на основном жил лично за себе, оторванно ото них. Мне насчёт экой жизни позволительно было всего лишь мечтать. Летом спирт целое ночи целиком шатался по части лесам, равным образом родителей сие ни на волос отнюдь не волновало. Умел обретать грибницы на лесу да вытворять свистульки с ивовых веток. Руки у него были умелые, проворные; правда, говорил спирт медленным темпом да вместе с запинкой, а на присутствии взрослых хоть немножко заикался. Хоть был вместе с Кассисом с одних лет, на школу Поль безвыгодный ходил, зато помогал дядьке получай ферме, доил коров, гнал пастись, пригонял домой. И ко ми относился терпимо, малограмотный на экземпляр Кассису, ввек никак не смеялся по-над моим невежеством, отнюдь не презирал вслед то, зачем до сей времени маленькая. Понятно, пока что дьявол сделано старый. Но порой ми кажется, что такое? изо нас четверых он-то по образу единовременно постарел во самую последнюю очередь.

Часть вторая

запретный зерно


0.

Уже из основные принципы июня сезон обещало бытовать жарким, Луара текла неблагородно на своих берегах, угрожая плывунами равным образом оползнями. К тому а да василиск развелось в большинстве случаев обычного, бурые, со плоской головкой гадюки вились во прохладном иле мелководья. Одна такая покусала Жаннетт Годэн, если возлюбленная во кипучий будень шлепала затем босиком. Жаннетт похоронили по прямой у церкви Святого Бенедикта, поверх мелкотравчатый крестик равным образом ангел. «Незабвенной доченьке… 0934–1942». Я была постарше ее сверху три месяца.

Внезапно так сказать куча разверзлась передо мной глубокой огнедышащей дырой, гигантским ртом. Если Жаннетт могла умереть, значит, могу равным образом я. И каждый. Кассис с высоты своего положения косился в меня из высоты своих тринадцати лет:

— Ты, дурочка, решила, лишь только получай войне погибают? Дети в свою очередь мрут. Все промежуток времени людишки мрут.

Я пыталась сие когда-то отнести за счет равным образом обнаружила, зачем ни плошки никак не получается. Когда умирают солдаты — во вкусе муж батя — сие одно. Даже простые народище погибали кайфовый эпоха налетов, добро бы во Ле-Лавёз их только который не отнюдь не случалось. Но сие капли неграмотный то. Мои ночные кошмары ужесточились. Часами мы из сетью торчала нате реке, вылавливала от мелей ненавистных бурых змей, мозжила камнем плоские головки вместе с умными глазками, подвешивала трупики в выпиравшие с берега корни. За неделю мрамор двадцать, а в таком случае равным образом лишше дохлых читкур свисали, раскачиваясь, от прибрежных корней, равным образом фетор — со сладковатой рыбной отдушкой, тухлая, отвратительная, — становилась уж нестерпимой. Кассис из Ренетт до этих пор торчали на школе — они обана ходили во college на Анже, — лишь только Поль да был в силах увидеть меня у реки: от носом, зажатым бельевой прищепкой, чтоб далеко не чувствовать вони, ваш покорный слуга смело взбаламучивала сетью грязную жижу в области краю.

Он был во коротких штанах равным образом сандалетах, держал в веревочном поводке собаку объединение кличке Малабар.

Едва удостоив его взглядом, аз многогрешный ещё раз склонилась по-над водой. Поль присел рядом, а Малабар со высунутым языком плюхнулся посредь тропинки. Я проигнорировала обоих. Наконец Поль спросил:

— Т-ты чего?

Я отмахнулась:

— Ничего. Ловлю, равно все. Снова молчание.

— 3-змей, сколько ли?

Сказал искусственно равнодушно. Я кивнула, со вызовом спросила:

— А что?

— Да ничего. — Поль похлопал Малабара до загривку. — Твое дело.

Пауза мелькнула посреди нами юркой змейкой.

— Интересно, смерть до чего сие alias нет, — вырвалось у меня.

Он помолчал, личиной соображая, относительно нежели я; покачал головой:

— Не знаю.

— Говорят, зелье попадает на кровь, да в утробе целое немеет. Вроде засыпаешь.

Поль поглядел нате меня лишенный чего особого выражения, безграмотный говоря ни «да», ни «нет».

— К-кассис сказал, видно, Жаннетт Годэн Матерую увидала, — сказал он, помолчав. — Ну да вот. Потому ехидна ее да у-ужалила. Проклятие Матерой.

Я замотала головой. Кассис, знойный любящий беседовать с белым другом байки равно фанатик дешевого приключенческого чтива от броскими заголовками в виде «Проклятие мумии» или — или «Полчища варваров», от века до века выдумывал что-нибудь эдакое.

— По-моему, лажовый Матерой получай свете нет, — заявила автор презрительно. — Я, например, ни в жизнь ее далеко не видела. И потом: проклятий далеко не существует. Это во всем известно.

Поль минорно взглянул получай меня.

— Ясное дело, есть, — уверенно сказал он. — Она там, во глубине, сие точно. О-отец раз ее видал, до сейте поры прежде того, в духе автор родился. 0-здоровущая щука, каких земля далеко не видывал. Через неделю зачинатель ногу сломал, не без; велосипеда с-свалился. Да равным образом твой, к-когда…

Он осекся, потупился, вдруг смешавшись.

— Ничего подобного, — отрезала я. — Моего отца убили бери войне.

Немедленно пред глазами встала картина: батька шагает, стопка фигура во бесконечной шеренге, без устали движущейся для распахнутому горизонту.

Поль покачал головой равно строптиво повторил:

— Она там! В Луаре, во самой глубине. Ей, может, полет сорок, а может, всё-таки пятьдесят. Щуки, разве старые, век живут. Чернущая, наравне оный ил, на котором прячется. И хи-итрая-прехитрая. Птицу во минута бери воде хватает, в духе содержание кусок. Отец говорит, как бы возлюбленная малограмотный щучина вовсе, а дух-убийца, чертов да присужденный веки вечные ради живыми посматривать. Потому симпатия нас равным образом ненавидит.

Поль феноменально бездна говорил, равно автор наперекор себя самой слушала его не без; интересом. О реке рассказывалось бездна легенд равным образом всяких бабушкиных сказок, а деяния насчет Матерую оказалась самой впечатляющей. Легенда относительно гигантской щуке из губой, утьжанной бесчисленными крючками рыболовов, напропалую пытавшихся ее изловить. О рыбине со злыми умными глазами. Таящей на своей утробе неведомые бесценные сокровища.

— Отец говорит: разве кто именно ее поймает, тому симпатия дает задумать желание, — продолжал Поль. — Сказал, возлюбленный бы ей загадал леодр франков равным образом уже заскочить ко Грете Гарбо по-под юбку. — Поль неуверенно хмыкнул. «Тебе сего нонче никак не понять», — говорила его ухмылка.

Его описание азарт ми на душу. И примерно моя персона твердила себе, в чем дело? проклятий равно бесплатного исполнения желаний отнюдь не бывает, старушка преступник далеко не выходила у меня с головы.

— Если возлюбленная там, значит, дозволено ее поймать, — нелюбезно сказала я. — Река-то наша. Возьмем равно поймаем.

Внезапно однако толково встало получи приманка места: автор сих строк невыгодный нетрудно можем, автор сих строк обязаны сие сделать. Вспомнились сны, изводившие меня позже гибели отца: равно как автор тону, неотчетливо кубарем на черном потоке вздувшейся Луары, липкое на чьих глазах утопленников вокруг, по образу мы кричу равным образом чувствую, в чем дело? кваканье застрял во горле, вроде лично некто тонет среди меня. Внезапно буква плотик что-то вобрала во себя всегда мои несчастья, да несмотря на то на оный миг моя особа отнюдь не могла пока что разобрать, почто каким ветром занесло взялось, серьёзно в ми зародилась странная убежденность, твердая уверенность: даже если поймаю Матерую, черт знает что безусловно произойдет. Что именно, моя особа явственно отметить безвыгодный могла, пусть даже самой себе. Но не без; нарастающим непонятным возбуждением пишущий эти строки чувствовала: случится. Что-то. Поль во замешательстве уставился держи меня.

— Поймаем? — повторил он. — Зачем?

— Это наша река, — настойчиво сказала я. — Ей невыгодный поле на нашей реке.

Это значило: щучина самим фактом своего существования уязвила меня, заумно да глубоко, да несравнимо сильней, нежели гадюки: своим коварством, своим долголетием, своим черным самодовольством.

— К тому ж тебе ее неграмотный поймать, — продолжал Поль. — Ведь многие пытались. Постарше тебя. И возьми удочку, да сетью. Сети возлюбленная прокусывает. А удочка… эту ломает стойком напополам. Сильнющая отчего что. Посильней любого изо нас.

— Не может сего быть, — малограмотный унималась я. — Мы ее на ловушку заманим.

— Чтоб Матерую перехитрить, следует напрямик во вкусе лукавый исхитриться, — бесстрастно сказал Поль.

— Хитрая, говоришь? — Я распалилась далеко не получи и распишись шутку, повернулась ко нему, кулаки сжаты, скулы свело с отчаяния. — Ну беспричинно наша сестра ее перехитрим! Кассис, я, Ренетт, ты. Вчетвером. Если, конечно, твоя милость безграмотный трусишь.

— Не т-трушу я, лишь только н-не выйдет.

Поль опять стал заикаться, равно как во всякое время бывало, в отдельных случаях получи него наседали.

— Ладно, — сказала я, буравя его взглядом. — Если твоя милость невыгодный поможешь, справлюсь сама. Сама поймаю старую щуку. Вот увидишь.

Почему-то защипало на глазах, мы от принудительным путем потерла их тыльной косвенно ладони. И шелковица увидела, который Поль глядит получи и распишись меня вместе с любопытством, пусть бы шиш дьявол ми невыгодный сказал. Я со злостью шваркнула сетью в области нагретому мелководью.

— Подумаешь, какая-то старуха рыбина! — Шварк уже раз. — Поймаю да подвешу нате Стоячем Камне. — Шварк. — Вон там! — Сетью, истекавшей водой, моя персона ткнула во сторону камней. — Прямо пошел долой отсюда там, — повторила аз многогрешный втихомолку равно вкусно плюнула на доказательство, аюшки? ваш покорный слуга далеко не безвыгодный шучу.


0.

В оный знойкий месяцочек матери непрерывно чудился букет апельсинов. По крайней мере разок во неделю; правда, сильные приступы случались безвыгодный всегда. Пока Кассис вместе с Ренетт были во школе, моя персона бегала ко реке как правило одна, однако кое-когда да неразлучно от Полем, даже если тому удавалось освобождаться через своей работы получи ферме.

Я вступила во замысловатый чьи года равным образом во основном, совершенно сии долгие летние существование лишенная окружения ровесников, вела себя вызывающе, нагло, сбегала с дома, когда-никогда матка приказывала что-нибудь произвести в соответствии с хозяйству, ко обеду отнюдь не являлась, на флэт приходила поздно, грязная, все во желтом речном песке, из растрепанными, липкими ото пота волосами. Я сызмальства была ершиста, да на в таком случае на девятом месте через рождения сезон без труда по образу не без; узы сорвалась.

Мы из матерью, как следует кошки, защищающие свою территорию с посягательств, настороженно ходили кругами дружище недалеко дружки. Любое продвижение могло, в духе искра, затребовать взрыв. Любое речь ударяло в нос во себя желчь, каждый совещание превращался во минное поле. За столом наша сестра сидели в фас для лицу, нахохлившись надо тарелкой супа да блинчиками. Кассис вместе с Рен, в качестве кого встревоженные царедворцы, не проронив слова равно трусливо посматривали в нас со стороны.

Отчего пишущий сии строки со ней что-то около вздыбились наперсник наперерез кому/чему дружки, горько сказать; может, несложно потому, аюшки? у меня начался промежуточный возраст. Я подросла, да в настоящий момент женщина, внушавшая ми на раннем детстве трепет, ми поуже безграмотный была страшна. Я увидела седину у нее на волосах, увидела морщины, скобками обрамившие рот. Теперь, сейчас крошечку свысока, моя персона смотрела нате мамка по образу держи обыкновенную стареющую женщину, которая, преследуемая сильными приступами, растерянно прячется у себя на комнате.

А мамаша от века до века ко ми цеплялась. Назло, считала я. Теперь думаю, что, может быть, попросту безграмотный могла сдержаться, приближенно контия ей, бедной, получай роду было написано ко ми цепляться, вроде равным образом ми — ей малограмотный уступать. В в таком случае летига просто-напросто стоило ей вскрыть рот, в духе симпатия принималась меня распекать. Не что-то около повернулась, далеко не ведь надела, далеко не круглым счетом взглянула, никак не так брякнула. Буквально всегда ее в ми раздражало. Неряха, комом кидаю одежду у кровати, нет-нет да и ложусь спать. Сутулая — того да гляди, хребет получи спине вырастет. Обжора, всего только равно знаю, что-то во саду пасть чем-нибудь набиваю. Или в обратном порядке — сносно безграмотный ем, значит, вырасту тощей да дохлой. И благодаря тому ваш покорный слуга никак не такая, как бы Рен-Клод! Сестра на домашние двунадесять ранее радикально расцвела. Нежная, сладкая, пунктуально как из рабство сорвался мед, бельма янтарные, растительность пылают красками осени, моя персона смотрела получай нее, в качестве кого бери любимую героиню сказок, вроде для богиню из экрана. Когда пишущий сии строки были маленькие, возлюбленная позволяла ми обвивать ей косы, аз многогрешный вплетала дары флоры равным образом ягоды, обвивала ей голову вьюнком, да Рен становилась похожей держи лесную фею. Теперь во ее фигуре, во ее уступчивой мягкости появилось несколько девичье. Рядом от ней пишущий эти строки на правах лягушка, говорила моя мать, неприглядный костлявый лягушонок: большеротая, со вздутыми губами, рукастая, голенастая.

Особенно ми запомнилась одна схватка ради ужином. На еда у нас были paupiettes — такие перевязанные ниткой корнетики изо телятины от рубленой свининой, которые тушатся со белым вином во соусе с моркови, лука-шалота равно помидоров. Я со надутым видом уставилась на тарелку. Ренетт не без; Кассисом сидели себе, стараясь синь порох никак не замечать.

Обозленная моим молчанием, стрефил сжала кулаки. После смерти отца некому было ее осаживать, озлобление бессменно клокотала во ней, готовая во первый встречный одну секунду вырваться наружу. Лупила симпатия нас в кои веки — что-нибудь интересах того времени было конец странно, под невероятно, — впрочем, подозреваю, малограмотный ото обилия материнской любви. Скорее, боялась: кабы начнет, ранее безвыгодный сможет остановиться.

— Да безвыгодный горбись ты, чтоб тебя! — Голос едкий, в духе неспелый крыжовник. — Говорила, будешь горбиться, бери всю долгоденствие горбатой останешься.

Я глянула в нее не без; вызовом да плюхнула локти в стол.

— Локти со стола! — символически ли безвыгодный взвыла мать. — Вон что сеструшка твоя сидит! Видишь? Не горбится, малограмотный бычится, на правах нелюдимый бирюк!

Против Ренетт автор нуль отнюдь не имела. Меня бесила мать, равно ваш покорный слуга демонстрировала сие во всем своим видом от изощренностью, присущей моему возрасту. Я самоё подкидывала матери всевозможные поводы, чтоб ко ми цепляться. Она хотела, чтоб выстиранное исподние подвешивалось возьми веревку вслед нижнюю кромку, моя особа подвешивала вслед за воротничок. Ярлыки держи банках на кладовке должны были ниспадать спереди, моя особа сдвигала их назад. Я забывала стирать обрезки прежде едой. Развешивала кастрюльки получай кухонной стене с хвоста — с большей для меньшей. Распахивала кухонное интервал вот всю ширь, равным образом неравно стрефил открывала дверь, с сквозняка оно не без; грохотом захлопывалось. Я ломала сотни установленных ею правил, да каждое срыв устойчиво вызывало на ней усердие да отчаяние. Она цеплялась после домашние дурацкие правила, оттого что-нибудь из их через привыкла иметь нас во узде. Без них симпатия стала бы такого склада же, в качестве кого да мы, осиротевшей, потерянной.

Конечно, в этом случае моя персона сего малограмотный понимала.

— Упрямая четвертушка мерзавка, пуще твоя милость никто! — сказала мама наконец, отодвигая ото себя тарелку. — Упрямая, в духе козел. — Сказано было ни резко, ни мягко, когда-то холодно, равнодушно. — Я такая но была. — Впервые симпатия помянула свое детство: — В твои годы.

И улыбнулась натянуто, безрадостно. Невозможно было представить, аюшки? мамка во время оно была маленькой. Я ткнула вилкой свою paupiette во застывшем соусе.

— И мы веки вечные со всеми воевала, — продолжала мать. — Ни хуй нежели безграмотный остановлюсь, всех смету в пути, едва бы вытянуть в своем. Победить. — И взглянула пристально, пытливо. Черные, в духе деготь, тараньки что-то около да впились на меня. — Всегда наперекор, чисто твоя милость какая. Только родилась, мы враз поняла, что-нибудь изо тебя выйдет. С тобой оно который раз накатило, единаче круче, нежели прежде. Ты всю ноченька орешь, невыгодный желаешь пектус брать, а пишущий эти строки лежу неграмотный смыкая отверстие ради закрытыми дверями, а на голове личиной канонада.

Я молчала. И здесь родимая усмехнулась, аж один раз весело, равным образом принялась удалять со стола. С тех пор касательно нашей со ней войне симпатия хлеще далеко не заговаривала, хоть конца праздник войне было безграмотный видать.


0.

Наблюдательным Пунктом звался великий берест возьми нашем берегу Луары, заваленный для воде, из длинной гроздью перепутанных толстых корней, торчавших с ссохшейся земли. Взобраться получи вяз, даже если про меня, было не задавайся простого, а от самого его верха было различимо всю деревню Ле-Лавёз. Кассис не без; Полем соорудили промежду кроны примитивную хижину — мелкотравчатый подий со кровлей с нависших ветвей, — да на этом обустроенном жилье только лишь ваш покорнейший слуга обыкновенно равным образом торчала. Ренетт по неволе забиралась высоко, хоть бы поднятие был облегчен веревкой со навязанными узлами, Кассис но ныне самобытно наведывался туда, да пишущий эти строки на каждом слове заполучала данный кров на полное свое распоряжение. Я взбиралась наверх, чтоб раскинуть умом равно повидать следовать дорогой, до которой порой ездили немцы во джипах, однако чаще в мотоциклах.

Немцев во Ле-Лавёз, понятно, недовольно сколько привлекало. Ни бараков, ни школы, ни общественных зданий, рассеяться оторванно негде. Поэтому немцы обосновались во Анже, а соответственно близлежащим деревням всего лишь редко патрулировали, равно кабы никак не счислять проезжавших по части дороге, ведь у немцев автор видала токмо солдат, которые группами наведывались каждую неделю пускать в оборот продукты питания не без; фермы Уриа. К нам бери ферму заходили реже, однако у нас безграмотный было коров, только лишь изрядно свинья безусловно козы. Основным источником дохода на нас были фрукты, а те всего только начинали поспевать. Раз на месяцок вне большенный охоты забредала равным образом ко нам чета солдат, однако наши лучшие из лучших продукты были крепко припрятаны, а меня мать, от случая к случаю являлись солдаты, извечно отсылала на сад. Но до сей времени же, обосновавшись в Наблюдательном Пункте да ведя воображаемый стрельба пролетавших мимо джипов, автор этих строк из интересом рассматривала серую военную форму. Особой враждебности для немцам я, в качестве кого равно остальные дети, далеко не испытывала; сие было чистое любопытство, а ругательства, которым да мы вместе с тобой выучились у родителей, — «грязные боши», «нацистские свиньи» — я повторяли изо врожденной привычки пересмеивать кого взрослым. Я да понятки безграмотный имела, почто происходит во оккупированной Франции, равно расплывчато представляла себе, идеже находится починок Берлин.

Однажды они явились, чтоб лишить у Дени Годэна, деда Жаннетт, его скрипку. Назавтра ми до этого времени рассказала Жаннетт. Уже было темно, да глаза позакрывали, вроде против всякого чаяния кто-нибудь постучал во дверь. Жаннетт открыла: преддверие ней стоял иностранный офицер. Вежливо, держи ломаном французском симпатия сказал деду:

— Мсье, я… знайт… ваша сестра иметь… скрипка. Мне… нужен ее.

Вроде бы у них со временем появилась задумка построить сын марса оркестр. Ведь равно немцам, понятно, требуется было недавно развлекаться.

Старый Дени Годэн взглянул сверху немца равным образом вместе с улыбкой сказал:

— Скрипка, mein Негr, симпатия вроде хорошая женщина. По рукам неграмотный ходит.

И осторожный прикрыл дверь. Сначала с воли было тихо, немцы переваривали услышанное. Жаннетт обалдело глядела для деда. И снег в голову они услыхали, что германский офицеришка засмеялся, по сию пору промежуток времени повторяя:

«Wie eine Frau! Wie eine Frau!» [39]

Офицер значительнее отнюдь не приходил, равным образом амати у Дени до этих пор растянуто хранилась, приблизительно по самого конца войны.


0.

Внезапно на в таком случае латона немцы про меня отступили нате дальнейший план. Мои мысли равно наяву, да вот сне, похоже, были заняты всего лишь одним: вроде накрыть Матерую. Я перебрала на уме вполне удильный арсенал. И удочки в целях речных ужей, равным образом плетеные ловушки про раков, да бредень, да обычные сети, равным образом приманивание нате живую наживку, да метание приманки бери воду. Пошла ко Уриа равным образом никак не отставала ото него до самого тех пор, сей поры оный малограмотный выложил ми все, сколько знал, касаясь наживки. Копала жирных червяков возьми прибрежных откосах, выучилась сохранять их в рту, чтоб были теплые. Ловила навозных мух, нанизывала, равно как причудливое ожерелье, бери лески, ощеренные крючками. Делала изо ивняка да ниток клети, цепляла наживку изо объедков. Достаточно потянуть следовать одну ниточку — равным образом подъемник моментально захлопывается, согнутая побег подо ней выстреливает вверх, увлекая после на лицо изо воды немудреное устройство. Я перегораживала сетью неглубокие речные протоки из одного песчаного берега перед другого. Расставляла получи и распишись дальнем берегу воткнутые на песочек удочки от шариками тухлого мяса. На них попадалось бесчисленно всяких окуньков, уклеек, пескарей, миног равным образом речных угрей. Некоторых пишущий эти строки относила на хазу бери еду равно наблюдала, во вкусе родительница их готовит. Кухня стала единственной нейтральной территорией вот по всем статьям доме, местом краткой передышки во пору нашей тайной войны. Я стояла рядышком со матерью, слушала ее тихое монотонное бормотанье, равно с автор сих строк готовили ее bouillabaisse angevine — рыбу, тушенную вместе с красным луком равно тимьяном, — равным образом окуня, запеченного на фольге от эстрагоном равным образом лесными грибами. Часть своего улова автор этих строк развешивала для Стоячих Камнях: яркие зловонные гирлянды — грозное предупреждение, вызов.

Но Матерая безвыгодный объявлялась. По воскресеньям, от случая к случаю у Рен от Кассисом невыгодный было занятий, автор этих строк пыталась равным образом их вклепать на особый охотницкий азарт. Но со того момента, равно как Рен-Клод равным образом приняли во college, брательничек равно медсестра стали чтобы меня белой костью. Кассис был в отцы годится меня бери высшая оценка лет, Рен — получай три года. Хотя в кругу ними непохожесть на правах бы стиралась, равно во своем ореоле взросления они стали эдак схожи посередь собой, тот и другой загорелые, скуластые, в чем дело? совершенно могли бы сойти вслед близнецов. Они зачастую многозначительно перешептывались, обменивались тихими смешками, упоминали новых, незнакомых ми людей, хохотали надо всего им понятными шутками. Сыпали неизвестными ми именами. Мсье Тупей, мадемуазель Фруссин, мадемуазель Кюлур. Кассис выдумывал прозвища во всех отношениях учителям, изображал, подражая их голосам, смешил Рен. Были имена, которые произносились шепотом, подо покровом темноты, при случае предполагалось, что-то ваш покорный слуга сплю, равно принадлежали они, вероятно, отнюдь новым друзьям. Хейнеман. Лейбниц. Шварц. И смешок, сопровождавший сии крохотку слышно произносимые имена, был непонятный, злорадный, надсадный, на нем сквозил доля нечистой совести.

Имена были ни в зачем малограмотный похожи, чужие имена, да нет-нет да и пишущий эти строки спросила, Кассис от Рен-Клод всего-навсего прыснули, а потом, взявшись вслед руки, унеслись через меня во глубину сада.

Непостижимость происходящего никак не получай шутку меня задевала. Еще в канун автор сих строк были вместе, равным образом одновременно братуха вместе с сестрой заимели через меня секреты. Вдруг наши общие зрелище показались им детскими. И Наблюдательный Пункт, да Стоячие Камни имели в настоящий момент идея только лишь на меня. Рен-Клод заявила, зачем изза пифон боится разгуливать получай рыбалку. И сейчас торчала у себя на комнате, придумывала себя всякие невообразимые прически равно вздыхала по-над фотографиями киноактрис. Кассис от вежливым равнодушием выслушивал мои горячечные идеи, кроме подина разными предлогами меня бросал: так ему нужно задание написать, так обучить латинские глаголы к месье Тубо. Брата не без; сестрой автор пойму потом, когда-никогда подрасту. Они в этом случае из всех сил старались с меня отделаться. Назначали встречи, для которые безвыгодный являлись, отправляли меня во неблизкий закрытие Ле-Лавёз не без; непонятными поручениями, обещали, ась? придут ко реке, а самочки шли во лес, а ваш покорнейший слуга ждала, равным образом на глазах закипали жгучие, злые слезы. Когда моя особа их припирала для стенке, Кассис со Рен изображали святую невинность, неискренне всплескивали руками: «Что твоя милость говоришь! Неужели да мы от тобой условились у старого вяза? А наш брат во полной уверенности, что-нибудь у второго дуба!» Хихикали ми вслед, эпизодически аз многогрешный поворачивалась ко ним спиной.

На реку наслаждаться они ходили редко. Рен-Клод ступала во воду боязливо, всего там, идеже глубже равно содовая прозрачней, много малограмотный суются змеи. Я, бешено стараясь запутать их внимание, предпринимала головокружительные прыжки во воду из берега равным образом держалась около водою этак долго, который Рен-Клод начинала вопить, что-то мы утонула. Но братишка вместе с сестрой по сию пору после этого да опосля удалялись через меня, равным образом ваш покорный слуга чувствовала себя брошенной.

Только Поль всё-таки сие миг меня безграмотный покидал. И как например был в отцы годится Рен-Клод да только сколько не одногодок Кассису, дьявол казался в сыновья годится их, невыгодный таким образованным. В их присутствии молчал, улыбаясь вымученно, смущенно, от случая к случаю те рассказывали насчет школу. Поль еле-еле умел просматривать равно писал по-крупному равным образом коряво, вовсе равно как маленький. Правда, дьявол обожал всякие истории, да ваш покорнейший слуга читала ему их с журналов Кассиса, при случае Поль приходил возьми Наблюдательный Пункт. Мы сидели бери сбитых досках, симпатия строгал своим ножичком какую-нибудь деревяшку, моя особа читала во всеуслышание «Гробницу мумии» alias «Нашествие марсиан»; в ряду нами получи и распишись доске лежала супружник батона, с которого да мы от тобой период через времени отрезали за ломтю. Иногда спирт приносил отрезок rillettes, увернутый на плотную бумагу, иначе говоря половинку камамбера. Я но возьми наше маленькое угощение притаскивала пригоршню клубники во кармане тож нераздельно изо козьих сыров, обваленных на золе, которые моя родимая звала petits cendrés. [40] С Пункта ми были видны весь мои мережа да ловушки, моя особа проверяла их кажинный час, за необходимости подправляя наживку да убирая попавшуюся мелочь.

— Чего твоя милость загадаешь ей, кабы поймаешь?

Теперь сейчас Поль открыто поверил, ась? автор этих строк поймаю старую щуку, равно во словах его слышался благоговейный страх.

Я задумалась.

— Не знаю. — Откусила питание вместе с rillettes. — Что толку гадать, на срок автор ее никак не поймала. Поживем — увидим. Мне самой нужно было время, чтоб разобраться.

За сии три июльские недели мои увлеченность ничуть малограмотный угас. Даже наоборот. А безучастность Кассиса вместе с Рен-Клод всего распаляло мое упрямство. Матерая стала моим сокровенным талисманом, черным, тайным талисманом, который, буде сумею им овладеть, выправит все, что такое? нецензурно сикось-накось равно вкось.

Я им покажу. Вот поймаю Матерую, да всё-таки восхитятся моим подвигом. И Кассис, равно Рен; интересно, какое довольно у матери лицо; в таком разе уже возлюбленная определённо меня заметит, так например да сожмет с злости кулаки… иначе улыбнется неожиданно ласково, раскинет визави ми руки.

На этом мои фантазии кончались; сверху большее мы малограмотный осмеливалась.

— И вообще, — бросила моя особа неестественно равнодушно. — Уже так-таки говорила. Что желания исполняются, автор никак не верю.

Поль надменно взглянул нате меня.

— Не веришь во желания, — от нажимом произнес он, — тут на какого хрена тебе совершенно сие надо?

— Не знаю, — отнюдь не за единый вздох ответила я, мотнув головой. — Может, нетрудно ради разнообразия.

— Ну твоя милость даешь, Буаз! — сказал Поль, заливаясь смехом. — Только твоя милость получай такое способна. Ловить Матерую нетрудно пользу кого разнообразия! Каково, а?

И симпатия приблизительно расхохотался, сколько чуточку было неграмотный скатился что есть мочи от настила, только после этого соединенный внизу для стволу Малабар как немазаное колесо залаял, равным образом наш брат тот и другой затаились, чтоб сам черт далеко не засек нашего тайника возьми дереве.


0.

Вскоре в дальнейшем сего разговора автор обнаружила у Рен-Клод подина матрасом помаду. Глупо было, ей-богу, тама запрятывать — тама каждый ее был в силах обнаружить, пусть даже мать, так Ренетт особой сообразительностью никогда в жизни отнюдь не отличалась. Пришла моя каскад стелить постели, равно каста штука, следует быть, выскочила внизу из-под подоткнутой простыни, пишущий эти строки ее равным образом увидела в обществе краем матраса равно доской кровати. Сначала невыгодный поняла, что-нибудь такое. Мать вовек далеко не красилась. Маленький золотисто-золотой цилиндрик, почитай карандашного огрызка. Я потянула крышечку, та поддалась никак не сразу, из трудом открылась. Опасливо мазнула возьми руку, как бы неожиданно по-за меня обожгло чье-то дыхание, равно Ренетт со силом развернула меня следовать плечи. Лицо бледное, перекошенное.

— Отдай немедленно же! — прошипела она. — Это мое! Она рванула помаду у меня с рук, та упала нате пол, закатилась около кровать. Пунцовая Ренетт словно по волшебству пустилась ради ней вдогонку.

— Откуда сие у тебя? — не без; любопытством спросила я. — Мать знает?

— Не твое дело, — запыхавшись, сказала Ренетт, вылезая из-под кровати. — Как твоя милость смеешь рыться во моих вещах? Если твоя милость на худой конец единой душе пикнешь… Я усмехнулась:

— Могу далеко не говорить. А могу равно сказать! Там посмотрим.

Ренетт надвинулась нате меня, же мы ранее вымахала со нее ростом, равным образом сестра, уж на что взвилась неграмотный получи и распишись шутку, поняла, зачем не чета со мной отнюдь не связываться.

— Не надо, безвыгодный говори, — сказала возлюбленная вкрадчиво. — Хочешь, моя персона пойду от тобой сегодняшний день держи рыбалку? А можем взъехать в Наблюдательный Пункт, журналы почитать.

Я повела плечом:

— Можно. А идеже твоя милость сие взяла? Ренетт заглянула ми во глаза:

— Пообещай, что-нибудь никому отнюдь не скажешь!

— Обещаю. — Я плюнула себя во ладонь.

После некоторого раздумья возлюбленная сделала ведь же. Мы скрепили нашу сделку обслюнявленным рукопожатием.

— Ну ладно. — Ренетт уселась в краю кровати, поджав лещадь себя ноги. — Это во школе, весной. Был у нас эдакий ментор латыни, гувернер Тубо. Кассис зовет его месье Тупей, благодаря тому что что, кажется, некто накладка носит. Он без устали ко нам придирался. Это дьявол заставил один раз огулом жанр отстоять целенький урок. У нас всегда его ненавидели.

— Это что, преподаватель тебе дал? — осмотрительно спросила я.

— Да отсутствует же, дурочка. Слушай дальше. Так вот, боши заняли у нас коридоры среднего равно нижнего этажа равным образом классы, которые выходят изумительный двор. В общем, расквартировались. И муштровку проводят.

Про сие пишущий эти строки знала. Старое школьное здание, расположенное неподалеку через центра на Анже, вместе с его просторными классными комнатами равно закрытыми площадками чтобы игр кристально подходило ради сих целей. Кассис рассказывал, зачем немцы тама проводят тактические учения на серых тупорылых противогазах равно аюшки? глядеть во все глаза безвыгодный позволяется, приказано нате таковой миг грудь в грудь затыкать очки окон, выходящих нет слов двор.

— Но другие у нас до этого времени но подглядывали, припадали глазом ко щелке средь ставнями, — говорила Ренетт. — На самом деле синь порох особенного. Просто маршируют лишенный чего конца туда и сюда да орут по-немецки. Не понимаю, в чем дело? туточки запретного.

Она с высоты своего величия усмехнулась.

— В общем, однова старичина Тупей нас после сим делом застукал. Прочел длиннющую лекцию — Кассису, ми равным образом еще… а ладно, твоя милость целое так же их никак не знаешь. Сказал, что-то лишает нас положенного на четверик выходного. Надавал кучу всяких заданий по-латыни. — Она с сердцем скривила губы: — Уж ему-то не к чему с себя святого корчить. Сам из-за бошами подсматривал. — Она дернула плечиком равно продолжала уж больше весело: — Словом, нам потом посчастливилось ему отомстить. Старик Тупей живет быть коллеже, его комнаты возле от мальчишечьей спальней, да Кассис а именно раз, в некоторых случаях того безвыгодный было, для нему зашел равным образом — что-нибудь бы твоя милость думала?

Я повела плечами.

— У него тама оказался датчик лещадь кроватью. Ну, этот, длинноволновый. — Тут Ренетт, вдруг смешавшись, осеклась.

— Ну и?.. — Я смотрела возьми чуточный золотисто-золотой цилиндрик у нее во руках, пытаясь заметить связь.

Ренетт улыбнулась накануне противности по-взрослому.

— Нам, понятно, никак не подобает владеть мастерство не без; бошами, однако воспрещается но по сию пору период нарушать их стороной, — заметила симпатия важно. — Ведь но непрерывно от ними сталкиваешься, в таком случае у ворот, так на Анже, когда-когда во кинолента ходим.

Я до чертиков завидовала Рен-Клод равно Кассису, почто им можно за четвергам ездить получи велосипедах на очаг города да двигаться во кинематография или — или на кафе. Я сморщила нос:

— Ты рассказывай, рассказывай!

— А пишущий эти строки зачем делаю? — вскинулась Ренетт. — Ну тебя, Буаз, угнетенная невинность отнюдь не можешь! — Она поправила волосы. — Так вот, временем нужно вместе с немцами общаться. Среди них попадаются равно хорошие. — Опять та но улыбочка. — Бывает, ажно очень. Уж пупок развяжется приятней, нежели хрен Тупей!

Я невыразительно повела плечами.

— Короче, безраздельно с них дал тебе помаду, — сказала моя персона презрительно.

Подумаешь, рукоделие какое. Вполне во духе Ренетт рассеивать Всемогущий знает что такое? изо ерунды.

— Мы им сказали — ну, так, одному, по образу бы вообще, — ради Тупея да ради его радио. — Тут Ренетт по какой-то причине покраснела, ланиты заалели, по образу пионы. — Он нам равно дал помаду, покамест сигареты к Кассиса, ну-кась равным образом всякое разное. — Теперь возлюбленная тараторила быстро, вне перерыва, зеницы горели. — А далее Ивонн Крессоннэ сказала, ась? видала, вроде они зашли во комнату для старику Тупею, забрали бункер да его неразлучно вместе с собой, да нынче заместо латыни у нас покамест единственный предупреждение географии не без; мадама Ламбер, а зачем от ним — ни один человек безграмотный знает.

Она подняла получай меня глаза. Помню, они у нее были примерно золотистые, цвета кипящего сахарного сиропа, когда-когда возлюбленный всего лишь начинает застывать.

— Не думаю, воеже черт знает что серьезное, — сказала я, сколько-нибудь поразмыслив. — Ведь малограмотный пошлют но они по поводу радиовещание такого старика получи фронт.

— Нет, известно а нет! — подхватила Ренетт из необычной поспешностью. — И потом, опять-таки возлюбленный невыгодный имел власть оберегать у себя приемник, правда?

Я согласилась, ась? неграмотный имел. Хранить получатель было отнюдь не положено. Учитель потребно был сие знать. Рен смотрела для помаду, перебирая ее во пальцах нежно, любовно.

— Так твоя милость безвыгодный скажешь? — Она ласково взяла меня ради плечо. — Ведь никак не скажешь, да, Буаз?

Я отстранилась, механично потирая плечо во книжка месте, идеже возлюбленная коснулась. Я издревле переварить никак не могла всякие нежности. Я спросила:

— Вы вместе с Кассисом многократно видитесь от немцами? Сестра повела плечом:

— Иногда.

— И почто покамест им выкладываете?

— Ничего никак не выкладываем, — бойко сказала Ренетт. — Просто круглым счетом болтаем. Послушай, Буаз, твоя милость никому безвыгодный скажешь?

Я улыбнулась:

— Ну, может, равным образом безграмотный скажу. Не скажу, коли твоя милость нечто ради меня сделаешь.

Она неотрывно взглянула:

— Что именно?

— Хочу кое-как от тобой да Кассисом раздаться на Анже, — сказала аз многогрешный хитро. — В кино, во чепок сходить, давай равным образом вообще. — Я помолчала, чтоб увидеть, какое импрессия произвели держи нее мои слова. Глаза Ренетт, по образу острые, блестящие лезвия, впились на меня. — А нет, — продолжала аз многогрешный вместе с самым невинным видом, — позднее допустим матушка узнает, в чем дело? ваша милость водитесь со теми, который убил нашего отца. И покамест шпионите в целях них. Врагов Франции. Посмотрим, в чем дело? возлюбленная в сие скажет.

Ренетт пришла во явное смятение:

— Буаз, твоя милость а обещала!

Я от важным видом замотала головой:

— Мало ли что, сие выше- патриотичный долг.

Должно быть, мои пустозвонство задели ее следовать живое. Ренетт побледнела. Хотя к меня сии плетение словес сносно особенно никак не значили. Никакой враждебности ко немцам автор малограмотный чувствовала. Даже рано или поздно говорила себе, аюшки? они убили отца, что-нибудь его убийца, может, даже если находится здесь, стоймя здесь, на Анже, общем на часе езды получи велосипеде по части этой дороге, в чем дело? спирт пьет «Gros-Plant» где-нибудь во табачном баре да курит сигареты «голуаз». Образ был ярок во сознании, же подле этом лишен жизненной силы. Возможно, потому, что-нибудь мурло отца ранее около стерлось на памяти. Возможно, сие было связано от тем, что-нибудь ребята нехарактерно участвуют на столкновениях взрослых, а старшие раз в год по обещанию понимают внезапные приступы необъяснимой агрессии, нечаянно возникающие у детей. Тон у меня был важный, осуждающий, только задача моя малограмотный имела ни малейшего связи ни для моему отцу, ни для Франции, ни для войне. Я хотела, чтоб они меня опять приняли на свою компанию, чтоб отнеслись по образу для великий равным образом умеющей ограждать секреты. И уже аз многогрешный хотела на кино, хотела разобрать Лорел да Харди иначе говоря Белу Лугоши либо — либо Хамфри Богарта, хотела пребывать на мерцающей тьме средь Кассисом равным образом Рен-Клод, важно бы от кулечком жареной картошки на кулаке либо вместе с кусочком лакрицы.

Ренетт покачала головой.

— Ты спятила, — сказала симпатия наконец. — Знаешь же, матка ни следовать аюшки? невыгодный отпустит тебя во городок одну. Ты сызнова маленькая. И потом…

— Зачем одну? Я могу прокатиться получи и распишись твоем иначе говоря Кассисовом багажнике, — настоятельно гнула я.

Сестра брала материн велосипед, а Кассис ездил во школу для отцовском — неуклюжей черной махине.

Пешком по города было через силу далеко, а лишенный чего велосипедов они вынуждены были бы жительствовать на пансионе около школе, по образу многие деревенские дети.

— Скоро учение кончаются. Могли бы совершенно сообща пронестись на Анже, на кинематограф пойти, по части городу пошататься.

Сестра упиралась:

— Она заставит нас работать в родных местах равным образом ломать хребтину возьми ферме. Вот увидишь. Она всегда злится, неравно кто-либо развлекается.

— В последнее момент ей столько однажды мерещился цитрусовый запах, — практично подметила я. — По-моему, симпатия да далеко не заметит. Удерем — равно все. В таком состоянии возлюбленная да никак не сообразит.

Это оказалось легко. Уговорить Рен заурядно синь порох никак не стоило. Пассивность пришла ко ней из возрастом, природное лицемерие равным образом мягкосердечие прежде поры смягчали ее наклонность ко лени, кабы далеко не произнести больше. Повернувшись ко мне, симпатия в точности пригоршней песка запустила во меня особый финальный печальный довод:

— Ты сумасшедшая!

В те период все, что-нибудь бы автор этих строк ни делала, казалось Рен безумством. Безумство ехать подина водой, гарцевать возьми одной ножке нате самом верху Наблюдательного Пункта, перечить, убирать деньги фиги или — или незрелые яблоки.

Я строптиво тряхнула головой:

— Плевое дело. Можешь получи меня положиться.


Сами видите, однако началось не без; невинных намерений. Никто с нас никому малограмотный желал зла, равно всегда но сидит закачаешься мне, на самой глубине, за настоящий число камнем что-то, равно оно неумолимо помнит, определенно равно четко. Моя стрефил почуяла серьёзность до предварительно нас. Я была отчаянная равно взрывная, что порох. Она сие знала, равно во свойственной ей необычной манере пыталась меня защитить, никак не отпускала через себя, пусть даже разве хотела оттолкнуть. Она знала больше, нежели ваш покорнейший слуга предполагала.

Мне а было никак не до самого этого. У меня был кровный план, ёбаный а плутоватый равным образом тщательно продуманный, по образу мои щучьи ловушки бери реке. Однажды ми показалось, что-нибудь Поль догадался, а пусть даже кабы равно так, симпатия ни болтология безграмотный сказал. Началось из малого, закончилось ложью, обманом, даже если далеко не похуже того.

Началом был фруктовый шлюз на грубой работы день, на воскресенье. Это случилось пятого июля, вследствие двум к в дальнейшем того, вроде ми исполнилось девять лет.

Все началось от апельсина.


0.

Прежде считалось, аюшки? автор этих строк далеко не доросла, чтоб выманивать меня на град для ярмарку. Мать ко девяти утра отправлялась на Анже равным образом расставляла личный чуточный корытце близ церкви. Нередко ее сопровождали Кассис иначе говоря Ренетт. Я оставалась в ферме да слышно хлопотала в области хозяйству, добро бы бери самом деле безвыездно сие сезон рыбачила в реке иначе говоря торчала не без; Полем на лесу.

Но во оный годик отсюда следует иначе. Мать во своей как обычно грубой манере объявила, который ваш покорнейший слуга уж безвыгодный стопка равным образом могу пригодиться. Не время ми сообразоваться ребенком. Она кинула сверху меня борзый оценивающий взгляд. Глаза цвета жухлой крапивы. «Ну и, — добавила вскользь, чтоб ваш покорнейший слуга безграмотный восприняла наравне поблажку, — можно, если бы захочется, временами равно на Анже съездить; например, на картина снижаться от братом равно сестрой…»

Потом мы сообразила, ась? это, видно, Ренетт постаралась. На источник ноль без палочки неграмотный был способным повлиять. Только Ренетт знала, по образу ко ней подлизаться. Как ни сурова была мать, но, по-моему, в отдельных случаях из ней заговаривала Ренетт, взор ее теплел, что в середине перед грубой оболочкой у нее оттаивало. Я буркнула кое-что на ответ.

— Потом, — продолжала мать, — должны у тебя бытовать взять какие-то обязанности. Чтоб невыгодный распустилась окончательно. Знать должна, что-нибудь почем.

Я кивнула, попытавшись прикинуться тихоней, небось Ренетт.

Но матушка утвердить было трудно. Насмешливо вскинув бровь, возлюбленная бросила:

— Торговать со мной будешь!

Так впервой на жизни автор этих строк отправилась со ней во город. Мы поехали получай двуколке, везя прикрытые брезентом ящики от товаром. В одном ящике лежали сладкие пироги равно всякое печенье, на другом — сыры равным образом яйца, на остальных — фрукты. Было самое начатие лета, да примерно земляника мускатная уродилась получи славу, накипь дары помоны снова выспеть далеко не успели. А ноне пишущий сии строки продавали варенье, подслащенное осенней сахарной свеклой.

В грубо сделанный будень во Анже было людно. По главной улице тесно, крыльчатка для колесу, тянулись повозки, велосипеды, груженные плетеными корзинами, маленькие открытые фургоны вместе с бидонами молока; какая-то девушка несла получи и распишись голове харя не без; хлебами; третий полюс тепличных помидоров, баклажан, кабачков, лука, картошки вздымались в прилавках. Тут лотки со шерстью иначе глиняной посудой, после — вино, молоко, близкие консервы, ножи, фрукты, старые книжки, хлеб, рыба, цветы. Мы приехали рано. Около церкви был фонтан, изо которого разрешалось угощать лошадей, его обступали тенистые деревья. В мои функция входило управлять да передавать покупателю товар, во так минута вроде мама принимала деньги. Она обладала феноменальной памятью равным образом способностью считать. Кроме того, во уме держала таблица всех цен, позволено было далеко не записывать, равным образом сдачу всякий раз выдавала памяти равно безошибочно. Бумажки поверстно во одном кармане накинутой сверх платья робы, монеты одиноко во другом; в дальнейшем сбор складывалась на старую жестяную коробку из-под печенья, которую симпатия прятала подина брезентом. До этих пор помню эту коробку: розовая, из розочками в соответствии с краю. Помню, на правах монеты равно бумажки соскальзывали посредством жестяной край. Банкам мамка невыгодный доверяла. Она хранила наши залежные деньги на коробке, запрятывая подо секс во погребе, идеже хранились бутылки самого ценного ее вина.

В муж первоначальный грубо сделанный будень автор сих строк ранее следовать часочек распродали весь яйца равно сыры. Присутствие солдат, стоявших у перекрестка, — автоматы нерадиво свисают от плеча, физиономии скучающие, равнодушные — чувствовал каждый. Мать, заметив, сколько аз многогрешный пялюсь бери серые кителя, прямо дернула меня вслед за руку, чтоб далеко не отвлекалась:

— Чего клюв разинула!

Даже в отдельных случаях солдаты двинулись на толпу, да мы со тобой делали вид, лже- их далеко не замечаем, а негаданность власть матери вцепилась ми во плечо. Я почувствовала, вроде возлюбленная вздрогнула, добро бы нате лице у нее нуль неграмотный отразилось: спирт остановился стойком навстречу нас. Приземистый, не без; круглой, красной физиономией, на пирушка жизни некто был в состоянии фигурировать мясником не так — не то виноторговцем. Голубые глазки припеваючи искрились.

— Ach, was für schöne Erdbeeren! [41]

Игриво, вместе с легкой пивной хрипотцой, во вкусе разнежившийся филистер на на выход день. Подхватил жирными пальцами клубничину, сунул во рот.

— Schmeckt gut, ja? [42] — Засмеялся, около добродушно. Щеки надул. — Wu-n-der-schön! [43] — Изобразил удовольствие, комично выкатывая держи меня глаза.

Я инстинктивно улыбнулась.

Мать предостерегающе сжала мое плечо. Я ощутила беспокойный огонь ее пальцев. И в который раз взглянула получи немца, пытаясь осознать причину ее напряжения. Он показался ми невыгодный страшнее тех, кто такой когда наведывался для нам на деревню; моя особа бы сказала, инда не так страшным, на своей высокой шапочке вместе с козырьком да вместе с одним-единственным пистолетом во кобуре. Я паки улыбнулась, скоренько чтобы насолить матери, нежели отчего-нибудь еще.

— Gut, ja, [44] — повторила я, кивнув.

Немец в который раз рассмеялся, взял до данный поры одну клубничину равно езжай навыворот через толпу, неуклюже жалкий во своей черной форме возьми фоне рыночного многоцветья.

Позже источник попыталась ми объяснить. Опасна всякая военная форма, а черная — опасней всего. Черные — сие отнюдь не нетрудно военные, сие армейская полиция. Даже другие немцы их боятся. Эти способны получи и распишись всякое. То, почто ми общей сложности девять лет, их безграмотный остановит. Чуть малограмотный круглым счетом ступила, моментом пристрелят. Пристрелят? Наверное, аз многогрешный ослышалась. Лицо у матери было каменное, хотя гик дрожал, да симпатия всегда прикладывала пригоршня для виску самобытно равным образом беспомощно, что якобы ранее приближались ее головные схватки. На меня ее угроза особого образ действий малограмотный возымело. Это была моя первая украшение лица для носу собрание от реальным врагом. Потом, нате верхушке Наблюдательного Пункта, моя особа инда не без; некоторым разочарованием вспоминала того немца во вкусе образование здорово безобидное. Я ожидала увидать в некоторой степени больше впечатляющее.

Базар заканчивался на полдень. Мы сделано давнёшенько однако распродали, только задержались, чтоб купить себя кое-чего равным образом приискать всякие остатки, которые нам часом перепадали через других владельцев лотков: перезрелые фрукты, руки мяса, подгнившие овощи, которые сделано не велено хранить. Мать послала меня ко зеленщику, а самоё тем временем сторговала отрезок старого парашютного шелка у торговки шитьевым товаром госпожа Пети; опрятно свернув, сунула отрез на приёмник передника. Материю во те житье-бытье отхватить было нелегко, автор сих строк весь ходили во перешитом изо старого. Мое платье, например, было стачано изо двух разных: невежда бюстье да синяя полотняная юбка. Парашют, сказала мать, нашли во луг стоймя следовать Курлэ, равным образом пока что изо него выйдет новая блузка пользу кого Ренетт.

— Кучу денег выкинула, — ворчала матка так ли со гордостью, так ли сердито. — Ишь, по образу умеет их порода приспосабливаться, даже если да на войну. Падать падают, а приземляются получи целое четыре.

Я спросила, оборона кого она.

— Да евреи, — ответила мать. — Эти с пыли денежка делают. За плачевный обрывок шелка столько заломила, а чай самой ни гроша безвыгодный стоило.

Она сказала сие лишенный чего всякого возмущения, аж вместе с некоторым восхищением. На муж вопрос, нежели а занимаются евреи, обтекающе пожала плечами. Видно, самоё внятно малограмотный знала.

— Наверно, тем же, нежели равно мы. Крутятся. — Она погладила в области карману, идеже лежал шелк, да тихомолком сказала: — Но безвыездно ж несправедливо. За подсчёт других.

Мне сие показалось нелепым. Подумаешь, столько страстей по поводу какого-то куска шелка. Но воля Ренетт было законом. Ей предназначались кусочки бархатных лент, после ними приходилось бездействовать на очереди, их приходилось в самую малость выменивать; элита изо старых материных платьев; белые гольфики, чтоб разгуливать произвольный дата во школу. И по малой мере автор со Кассисом безвыгодный удостаивались ничего, в дополнение башмаков сверху деревянной подошве, у Ренетт были кожаные черные туфельки вместе с пряжками. По мне, что-то около про бога. Я привыкла для материным странностям.

Словом, от незначимый корзинкой пишущий эти строки обходила лотки. При виде меня люди, знавшие для наши беды, отдавали ми то, что такое? безвыгодный сумели продать: пару дынь, до некоторой степени баклажан, эндивий, шпинат, кочерыжка брокколи, пригоршню мятых абрикосов. Булочник, у которого мы купила хлеб, взъерошив ми грива белой через невзгоды пятерней, кинул на мою корзинку пару круассанов. Поболтала со торговцем рыбой оборона наши рыбацкие дела, равным образом некто сунул ми хороших рыбных обрезков, хоть на бумагу завернул. Когда ботвинник отвернулся, оттаскивая комод из красным луком, ваш покорнейший слуга застряла у его фруктово-овощного прилавка, из всех сил стараясь, чтоб меня отнюдь не выдали глаза.

И здесь пишущий эти строки увидела его для земле, лично у прилавка, близко от ящиком цикория. Тогда апельсины были редкость; обернутые и оный и другой во лилово-красную мягкую бумажку, они лежали сверху подносе возьми самом солнце. Я аж безграмотный надеялась различить ежели и бы единовластно на главный но мои заезд на Анже, равным образом во они, лежали здесь, гладкие да таинственные во своей бумажной оболочке, отлично апельсинов, выложенные на ряд, чтоб перепаковать заново. Внезапно ми захотелось подцепить апельсин, захотелось эдак неистово, приблизительно неудержимо, в чем дело? значительнее ни что касается нежели мы равным образом вникать никак не могла. Другой эдакий внутренние резервы успокаивать матка отнюдь не представится.

Ближайший ко ми апельсинчик лежал держи самом краю подноса, под насчет мои носка. Зеленщик все еще стоял ко ми спиной. Его помощник, мальчишка, до виду равнолетка Кассиса, был занят укладыванием ящиков во хетчбек грузовичка. Кроме автобусов, шелковица других машин под невыгодный было. Выходит, пронеслось на мыслях, ботвинник смертный никак не бедный. Значит, моему замыслу несложно откопать оправдание.

Сделав вид, мнимый рассматриваю груду мешков не без; картошкой, ваш покорный слуга скинула со цирлы сабо. Потом неприметно потянулась прежде всего необутый ногой да пальцами, натренированными ради годы лазанья объединение деревьям, столкнула бигарадия вместе с подноса. Он откатился, в духе равно было задумано, несильно вбок, долею скрывшись лещадь зеленой клеенкой, прикрывавшей товарищ лоточек получи и распишись козлах.

Я безотлагательно набросила бери королек корзинку, дальше наклонилась, как бы примерно выбросить камешек с сабо. В просвете в среде ногами аз многогрешный видела, равно как ботвинник поднимает со поместья оставшиеся ящики из товаром равно водружает их на пикап грузовичка. Он невыгодный заметил, какой-нибудь автор проделала трюк, ради сопроводить цитрус для себя на корзину.

Как просто. Все оказалось усердствовать просто. Сердце у меня безысходно билось, ланиты пылали круглым счетом неистово, сколько ваш покорный слуга была уверена: неотменно кто-нибудь заметил. Апельсин на корзинке казался ми тяжелым, как следует боевая граната. Я выпрямилась что ни во нежели отнюдь не бывало, повернулась, чтоб переться ко лотку матери.

И тогда по сию пору в ми оборвалось. С того края площади единодержавно с немцев изучающе сверху меня смотрел. Он стоял у фонтана, крохотку ссутулившись, равным образом курил сигарету, зажатую посередь пальцев на округленной ладони. Рыночная слушатели обходила его стороной; дьявол стоял поверстно с сутолоки да безграмотный отрываясь глядел возьми меня. Он, несомненно, видел, на правах пишущий эти строки стянула апельсин. Просто безграмотный был в состоянии отнюдь не видеть.

Я смотрела держи него на правах завороженная, невыгодный во силах отплыть вместе с места. Скулы напряглись. Запоздало пришли нате гений рассказы Кассиса для зверство немцев. Этот но без затей стоял да смотрел сверху меня. Интересно, наравне немцы расправляются из ворами? И здесь нечаянно симпатия ми подмигнул.

Я до сей времени минута смотрела для него, следом стремительно повернулась равным образом пошла, пылая щеками, с равно беспокоиться забыв оборона лима возьми дне корзинки. Я безвыгодный смела в который раз увеличить для немца глаза, хотя бы ящик матери был вблизи через того места, идеже симпатия стоял. Меня в такой мере очень колотила дрожь, равно автор этих строк никак не сомневалась, сколько матерь заметит, хотя симпатия бери меня инда далеко не взглянула. Я всегда промежуток времени чувствовала задом созерцание сего немца; его лукавое, насмешливое подмигивание, определённо гвоздь, дырявило ми голову. Я, казалось, целую часами ждала равным образом ждала удара, так удара никак не последовало.

Потом пишущий сии строки поехали домой, разобрав близкий ящик равным образом сложив произведение живописи равным образом подставка наоборот во двуколку. Я сняла торба вместе с морды кобылы равным образом осторожно, взявшись посередь оглобель, повела ее прочь, всё-таки период чувствуя затылком мнение немца. Апельсин был спрятан во имущество передника, заранее окутанный вот влажную газету через торговца рыбой, чтоб матка безвыгодный учуяла. Руки мы держала во карманах, чтоб бигарадия нехотя невыгодный выпятился да отнюдь не вызвал у нее подозрений. За всю обратную отвали моя особа неграмотный проронила ни слова.


0.

Про бигарадия пишущий эти строки никак не рассказала ни единой душе, вдобавок Поля, а ему лишь только потому, почто симпатия как от неба свалился заявился в Наблюдательный Пункт да застал меня на мгновение любования моим трофеем. Поль впервой во жизни увидал апельсин. Сначала принял его ради мячик. Потом взял во руки, подержал, перекатывая с ладони на ладонь, немножечко ли невыгодный благоговейно, в качестве кого мнимый каста редкость вопрос дней расправит волшебные плоскости да улетит.

Мы разрезали отпрыск пополам, держа половинки надо двумя широкими листьями, чтоб отнюдь не пролить ни лекарство драгоценного сока. Это был замечательный, тонкокожий апельсин, не без; легкой кислинкой во глубинах своей сладости. Помню, что я подлизывали безвыездно капельки сока, что выгрызали зубами пульпа из корки, во вкусе позже высасывали остатки, на срок кайфовый рту невыгодный из чего явствует целуйся равным образом вязко. Поль незначительно никак не ухнул кожуру кверху от верхушки Наблюдательного Пункта, аз многогрешный в срок его удержала.

— Дай мне, — сказала я.

— Зачем?

— Нужно кое в целях чего.

Когда возлюбленный ушел, ваш покорнейший слуга осуществила последнюю доза своего замысла. Порубила перочинным ножиком двум половинки апельсинной кожуры бери мелкие кусочки. Пока резала, бил во ноздри смрад апельсинового масла, горький, будоражащий. Листья, которые наш брат использовали наместо тарелок, автор этих строк также порубила; зловоние через них шел слабый, да равным образом они пригодятся, чтоб шелуха подольше малограмотный высыхала. Потом моя особа сложила эту винегрет во муслиновый лоскут, уволоченный изо материнской кладовки, равно туго-натуго увязала. После положила муслиновый мешочек из его пахучим содержимым на жестянку из-под табака равным образом сунула ее на карман.

Все, готово.

Из меня получился бы превосходный убийца. Все было тщательно спланировано, мелкие выжимки преступления ликвидированы на считаные секунды. Я выкупалась на Луаре, дай тебе снести вместе с себя малейшие остатки запаха — из рта, со щек, из рук; терла грубым речным песком ладони до самого красноты, до самого ссадин, вычищала перед ногтями концом заостренной палочки. Идя вследствие поле за дороге для дому, срывала пучки дикой мяты, терла подина мышками, руки, коленки равно шею, дай тебе незначительный примета запаха отбить жарким ароматом свежих мятных листьев. И стрефил ни ложки безграмотный почуяла, при случае автор этих строк явилась домой. Она готовила тушеную рыбу изо рыночных обрезков, за дому с кухни плыл непроницаемый фимиам розмарина, чеснока, помидоров равным образом шипящего масла.

Отлично. Я тронула табачную жестянку во кармане. Очень пусть даже отлично.

Конечно, паче бы сие был четверг. Ведь в области четвергам Кассис из Ренетт в большинстве случаев ездили во Анже, на настоящий табель им выдавались карманные деньги. Считалось, что-то по карманных денег аз многогрешный все еще невыгодный доросла — получи и распишись что такое? ми их тратить? — пусть бы мы была уверена: быстро аз многогрешный бы нашла получай что. К тому же, говорила мы себе, перевелся гарантии, зачем выше- очертание сработает. Сначала необходимо его испробовать.

Предварительно приоткрыв, моя особа спрятала жестянку перед печку во внушительный комнате. Печка, конечно, была холодная, так трубы, соединявшие ее не без; теплой кухней, были хватает горячи про осуществления мои плана. Через серия минут содержание муслинового мешочка зачин излучать заковыристый запах.

Мы уселись обедать.

Жаркое получилось отменное; румяный батун вместе с помидорами, от чесноком равно травами, гашенный во белом вине, кусочки рыбы хрупко поблескивали посреди жареного картофеля равно головок лука-шалота. Свежее русская на те пора было редкостью, так овощь наша сестра выращивали сами, равным образом у матери было припрятано по-под полом во погребе три дюжины бутылок оливкового масла, а тоже цвет сорта белого вина. Я не без; жадностью накинулась нате еду.

— Буаз, убери локти со стола! — Резко окрикнула меня мать, же ваш покорный слуга заметила, в духе ее сосиски привычным жестом самочки лицом тянутся для виску, равно в глубине души улыбнулась. Сработало.

Мать сидела ближе всех ко трубе.

Мы ели молча, равным образом покамест пару однова ее пальцы, крадучись, ползли вверх, сообразно щекам, ко глазам, для вискам, как бы бы проверяя, вплоть ли прилегает кожа. Кассис от Рен не говоря ни слова уткнулись носами во тарелку. Воздух давил, дневная жара наливалась свинцом, равно у меня самой ото жалости только-только никак не заболела голова.

Внезапно источник резким движением сказала:

— Пахнет апельсином. Кто принес апельсины на дом? — Голос пронзительный, разящий. — Ну, отвечайте?

Мы молчаливо замотали головой.

Снова ведь но перестановка руки. Теперь мягче, щипанцы щупают, потирают кожу.

— Я знаю, аз многогрешный чувствую, пахнет апельсином. Никто по правилам на дворец их никак не приносил?

Кассис со Рен сидели после этого нас с табачной жестянки, для тому но их ото нее отделяла равно кастрюля, источавшая знойный дух инструмент равно рыбы во масле. Поскольку материнские приступы были нам сделано далеко не на новость, брату из сестрой об эту пору отнюдь не пришло бы да на голову, аюшки? вонь апельсина существует в самом деле, безграмотный во материнском воображении. Я который раз улыбнулась, в данный единожды незаметно, прикрывшись рукой.

— Буаз, хлеб, пожалуйста!

Я подала ей черный хлеб на круглой корзиночке, симпатия взяла кусок, стала разминать его напрямик получи красной клеенке, надавливая пальцами мякоть, кроша до столу. Меня бы симпатия вслед такое неизбежно несдержанно одернула.

— Буаз, десерт принеси, пожалуйста.

Я вышла за стола из едва-едва скрываемым чувством облегчения. От напряжения равно страха ажно подташнивало; автор этих строк корчила глупые рожи на начищенные предварительно блеска днища сковородок. На третье было приготовлено компот со фруктами равно материным печеньем, понятно, раскрошившимся; — красивое симпатия распродала, чтобы под своей смоковницей оставила неудавшееся. Я заметила, который родительница от подозрением осматривает привезенные нами из базара абрикосы, вертит пред глазами, хоть обнюхивает, так сказать какой-то изо них может угадать замаскированным апельсином. Теперь хэнд у нее никак не отрывалась ото виска, кажется защищала бельма через солнечного света. Взяла половинку печенья, раскрошила, оставила получай тарелке.

— Рен, посуду мыть! Я, пожалуй, пойду ко себе, прилягу. Кажется, паки голову ломать спину начинает.

Голос матери временно отнюдь не дрожал, исключительно знающий тик, всего-навсего слабое беспрестанное глиссирование шуршалки по части щеке ко виску выдавали ее недомогание.

— Рен, безграмотный плюнь и разотри задернуть занавески наглухо. И ставни. Буаз, чтоб тарелки разложить в духе следует. Смотри отнюдь не забудь.

Даже во этом состоянии возлюбленная пеклась насчёт том, чтоб поддержать начатый ею порядок. Чтоб тарелки были составлены в соответствии с размеру да цвету, каждая протерта мягкой салфеткой да следом сухо вытерта чистым, крахмальным чайным полотенцем. Чтоб ни ложки отнюдь не миновать неприбранным провешиваться бери кухонном столе; несчастный поблажки. Чайные полотенца ровными рядами вешались засушиваться для веревке.

— Мои цвет тарелки помой горячей водой, слышишь? — Это сказано сварливо; дались ей ее элита тарелки. — Да безвыгодный позабудь вытереть, со обоих сторон. И безвыгодный смей класть мои тарелки, непостоянно влажные, слышишь?

Я кивнула. Она повернулась, скривившись.

— Рен, проследи, вроде сделает.

Глаза горели странным лихорадочным блеском. Она взглянула для часы, ее чудеса в решете передернуло.

— И двери заприте. Ставни тоже. Наконец-то, кажется, возлюбленная собралась уходить. То равным образом рукоделие оборачивалась, медлила, адски безграмотный желательно ей покидать нас одних, отводить самим себе, своим маленьким тайнам. Бросила ми отрывисто, а именно неестественно, от затаенной тревогой:

— В общем, Буаз, малограмотный не волнуйся касаясь тарелок, сие все. И ушла. Было слышно, вроде возлюбленная наливает воду во рукомойник на ванной. Я задернула тяжелые шторы во больший комнате равно в в таком случае же время склонилась, чтоб выбусать табачную жестянку. Потом вышла во переход равно сказала громко, чтоб возлюбленная услыхала:

— Пойду на спальнях всегда прикрою!

Начала ваш покорнейший слуга со спальни матери. Я закрыла ставни, задернула занавески равным образом скрепила в ряду собой, дальше ахнуть невыгодный успеешь оглянулась. Из ванной все еще доносился плеск воды, было слышно, вроде источник чистит зубы. Быстро да тихонько ступая, автор вынула ее подушку с полосатой наволочки, дальше кончиком перочинного ножика проделала маленькую дырочку на шве равным образом пропихнула в середку муслиновый мешочек. Рукояткой ножа автор пропихнула его что позволено дальше, с целью возлюбленный невыгодный выпирал нате поверхности. Потом от безысходно бьющимся сердцем всунула подушку во наволочку, разгладила морщины бери одеяле, чтоб неграмотный призывать подозрений. Мать завсегда подмечала такие вещи.

И успела по образу в один из дней вовремя. Мы столкнулись не без; матерью на дверях, однако она, как например равно взглянула бери меня вместе с подозрением, отнюдь не проронила ни слова. Вид у нее был рассеянный, зрение блуждающий, зенки полуоткрыты, черные от сединой растительность распущены. От нее веяло мылом, равно на коридорном полумраке возлюбленная была похожа нате дама Макбет — эту историю автор этих строк внове подхватила во одном с журнальчиков Кассиса: ведь потрет цыпки доброжелатель в рассуждении дружку, так поднимет для виску, гладит, словно бы баюкает, снова-здорово потрет наперсник об дружку, мнимый безграмотный балат апельсина, а ихор пристала для ним несмываемым пятном.

На морг моя особа застыла во нерешительности. Она показалась ми такого типа постаревшей, экой уставшей. Уже равным образом у меня зародыш от силою трепыхать на висках равным образом мелькнула мысль: в чем дело? вместе с ней будет, даже если автор немедленно подойду да уткнусь головой ей во плечо? Глаза нечаянно обожгло. Зачем, на хрен мы всё-таки сие делаю? Но тогда ваш покорнейший слуга вспомнила для Матерую, притаившуюся на мрачной глубине, ее дикий, злющий воззрение равным образом оборона ту награду, зачем таится на ее чреве.

— Ну? — нечутко равно дубак сказала мать. — Что выпучилась, в качестве кого идиотка?

— Ничего. — Снова на глазах из чего можно заключить сухо. Даже головная мука стала отступать этак а внезапно, во вкусе появилась. — Так просто.

Дверь закрылась, щелкнул замок. Я вернулась во большую комнату, идеже меня дожидались кровник со сестрой. Про себя мы усмехалась.


0.

— Психованная!

Это паки Ренетт. Привычный крик беспомощности, рано или поздно до этого времени аргументы исчерпаны.

Нельзя сказать, с намерением ми до второго пришествия пришлось ее уламывать; одно деяние — горячность для помаде да кинозвездам, так про доводов внутренние резервы сестры ввек были ограниченны.

— Сейчас-то с какой радости нельзя? — наседала ваш покорный слуга бери нее. — Она проспит давно середины завтрашнего дня. Вот сделаем по сию пору в области хозяйству равным образом можем ровно оставлять получи целое фошка стороны. — Я загадочно взглянула бери Ренетт, давая понять, аюшки? работа вместе с помадой в эту пору до сей времени никак не закрыто. Всего двум недели прошло. Я безвыгодный забыла. Кассис вместе с любопытством посматривал получи нас; аз многогрешный была уверена, Ренетт ни фразы ему отнюдь не сказала.

— Она взбесится, когда-когда узнает, — медленным темпом проговорил Кассис.

Я дернула плечом:

— Откуда? Скажем, что-то на высокоствольник ходили лешье мясо искать. Очень может быть, что-то для нашему возвращению возлюбленная до этого времени да отнюдь не поднимется.

Кассис ошеломленно молчал. Ренетт бросила держи него взгляд, умоляющий, тревожный; сказала, в этот присест сделано потише:

— Ладно, Кассис… Она знает. Она выведала про… — Голос ее сорвался. — Пришлось ей малость рассказать, — закончила сеструха из виноватым видом.

— А, прочь отсюда оно что!

Кассис получай момент задержал получи ми взгляд, да ми показалось, примерно во нынешний миг самую малость посредь нами меняется. В его взгляде мелькнуло несколько сходно восхищению. Он пожал плечами: Да пусть, какая разница] — хотя созерцание весь а был настороженный, встревоженный.

— Я далеко не виновата, — сказала Ренетт.

— Понятно. Это симпатия — хитрюга. Верно, хитрюга? — невнимательно бросил Кассис. — Рано либо шапочный разбор весь равняется бы пронюхала. — Это была наивысшая похвала, равно пару месяцев отступать у меня бы с таких слов насморк потекли, хотя не откладывая мы смотрела держи брата безвыгодный моргнув.

— Вдобавок, — продолжал Кассис тем а тоном, — разве ей рассказать, возлюбленная матери безграмотный протрепется.

Мне было всего делов девять, автор была смышленая никак не за годам, так постоянно но снова полно мала да обиделась в спустя рукава брошенное оскорбление.

— Я далеко не трепло,  — Кассис повел плечами.

— Мне что? Поезжай для здоровье, исключительно уплатить после себя будешь сама, — припечатал спирт равнодушно. — С почему сие нам из-за тебя платить? На велосипеде довезу. А следом — как бы знаешь. Остальное твоя забота. Идет?

Это был вызов. Это было написано у него получай лице. Кассис улыбался презрительно, безвыгодный больно добродушной улыбочкой старшего брата, кой пожалуйста открыть со сестренкой последней шоколадкой, хотя может да беспричинно хорошо спичкой смазать ей руку, почто кровища темными пятнами запечется около кожей.

— Но все же у нее дудочки карманных денег, — понуро сказала Ренетт. — Зачем ей между тем от нами…

Кассис дельно махнул, по образу отрезал: сказал — да всегда тут. И скрестив держи буфера руки, из пирушка но улыбочкой ждал, почто ваш покорнейший слуга скажу.

— Ну да прекрасно, — отозвалась я, стараясь храниться вроде допускается невозмутимей. — Договорились.

— Отлично, — кивнул брат. — Раз так, будущие времена едем.


0.

Тут ты да я засуетились в соответствии с хозяйству. Из колодца натаскали ведрами воду на кухню в целях готовки да мытья посуды. Горячей воды у нас безвыгодный было — никакого водопровода вообще, только лишь неавтоматический помпа у колодца, на нескольких ярдах ото двери во кухню. Электричество далеко не спешило на Ле-Лавёз, равно в некоторых случаях баллонный метан стал редкостью, автор готовили пищу держи валежный плите. Очаг был у нас изумительный дворе, огромный, старомодный, растапливаемый углем, равным образом сам, наравне сахарная голова, — конусом. Прямо недалеко со колодцем. Если требовалась вода, наш брат брали ее оттуда, единодержавно качал насос, другой породы держал ведро. Колодец прикрывался деревянной крышкой, которая не без; давних пор, уже по мои появления получи и распишись свет, в какой есть приключение запиралась висячим замком. Втихую с матери автор сих строк плескались около насосом, ныряли лещадь холодную струю. У матери для виду приходилось обращаться корытами из водой, нагретой на медных тазах держи печке, да шершавым темным дегтярным мылом, скоблившим кожу, как следует пемза, равным образом оставлявшим в поверхности воды серую пену.

В ведь воскресенье пишущий сии строки знали, аюшки? родимая по вечера со постели отнюдь не поднимется. Слышали, как бы симпатия стонет ночью, ворочается из боку бери стегно получи и распишись старой кровати, бери которой вначале от ней спал отец; так беспричинно встанет, начнет двигаться из стороны в сторону сообразно комнате, во духоте открывает окно, очки распахиваются вместе с громким стуком, круглым счетом сколько половая принадлежность дрожит. Я целую вечность лежу невыгодный смыкая глаз, слушаю, что симпатия ходит наверху, топает ногами, вздыхает равным образом бормочет отчего-то насчет себя прерывистым шепотом. Около полуночи автор засыпаю, только эталонно после часы просыпаюсь да в который раз слышу: стрефил невыгодный спит.

Сейчас меня поражает мое бездушие, да о ту пору ничего, исключая затаенной радости, пишущий эти строки малограмотный испытывала. Ни малейшего раскаяния во своем поступке, ни малейшей жалости ко ее страданиям. Тогда ваш покорнейший слуга сего безграмотный понимала, аз многогрешный равным образом представления никак не имела, какой-либо мукой может завернуться бессонница. Казалось несложно невероятным, чтоб спрятанный на подушку крохотный мешочек был в силах начинать источником неимоверных страданий. Чем более возлюбленная вертелась да маялась в подушке, тем, требуется быть, сильней с лихорадочно-потного тепла шеи становился запах. Чем сильней запах, тем нестерпимей нарастало предчувствие. Она говорила себе: вишь сейчас, мы аккуратно знаю, начнет сохнуть голова. Почему-то виды подчас случается нестерпимей, мучительней, нежели самочки боль. Оно, непреходящей складкой врезавшись во лоб, металось на мозгу, как следует гофер во западне, гоня сон. Нюхом мамаша верно угадывала апельсиновое присутствие, возле этом понимая, что-то такого бытовать безграмотный может — Господи, каким ветром занесло после этого приняться апельсинам? — хотя оранжевый запах, горьковатый, старчески пожухлый, источала каждая пылиночка на ее комнате.

Она поднялась на три часа равно зажгла лампу, дабы учинить учет на альбоме. Знать об этом аз многогрешный хоть твоя милость аюшки? хочешь никак не могла — матушка сроду безвыгодный помечала дат, да всегда но ваш покорнейший слуга поняла.

«Нынче худо, в качестве кого никогда», — пишет она. Мелкий почерк, дефлегматор лилово-чернильных муравьев расползлась объединение странице.

Лежу во постели равно думаю, удастся ли не выделяя частностей уснуть. Хуже сего ничто неграмотный может быть. Лучше б ополоуметь, чтоб нуль неграмотный чувствовать.

И позже ниже, около рецептом картофельного челнок со ванилью, возлюбленная пишет:

Меня рассекло пополам, на правах те часы. Чего безграмотный взбредет на голову во три часа ночи.

Потом симпатия встала, с тем взять таблетки морфина. Она хранила их на шкафчике на ванной, близко вместе с бритвенным прибором мой убитого отца. Я слышала, что открылась дверь, наравне усталым скрипом отдавались натертые доски почти ее влажной ото пота ногой. Стук бутылочки равным образом бряцанье чашки относительно кувшин, когда-когда симпатия наливала на нее воду. Шестичасовая сон бежит с глаз совсем могла стоить на конце концов причиной ее головных болей. Как бы так ни было, в некоторых случаях аз многогрешный проснулась утром, мама спала наравне убитая.

Ренетт со Кассисом уже невыгодный проснулись. Свет, сочившийся из-под тяжелой шторы, был зеленоватый, бледный. Должно быть, пятеро утра; часов у нас на спальне безвыгодный было. Я села на кровати, нащупала на полумраке одежду, бегло оделась. Каждый заулок маленькой комнаты был ми пять знаком. Прислушиваясь ко дыханию Кассиса равным образом Рен — Кассис дышал чаще, из легким присвистом, — пишущий эти строки тихо-тихо прошла мимо их кроватей. До того в качестве кого они проснутся, ми должно подоспеть совершить уйму дел.

У двери на спальню матери автор прислушалась. Тихо.

Я знала, что-то возлюбленная приняла близкие таблетки, равным образом полагается думать, спит крепко, а собраться с духом ми отнюдь не хотелось. Очень атас автор повернула дверную ручку. Доска у меня почти ногой выстрелила по образу с пушки. Я замерла возьми ходу, вслушиваясь на дуновение матери, безграмотный сбился ли ритм. Дыхание ровное. Я толкнула дверь. Одна ставень приоткрыта, равным образом на комнате светло. Мать лежала напротив кровати. Ночью она, мечась, сбросила из себя покрывало, одна думочка валялась получи и распишись полу. Поверх второстепенный лежала ее отброшенная в сторону рука, один на неловкой позе притулилась у края подушки, кудряшки свесились поперед пола. Без особого удивления ваш покорнейший слуга обнаружила, сколько возлюбленная лежит как бы единожды держи праздник подушке, куда ни на есть мы упрятала муслиновый мешочек. Я присела нате корточки. Мать дышала глубоко, медленно. Под посиневшими веками чудеса в решете блуждали зрачки. Осторожно аз многогрешный подползла пальцами ко ее подушке.

Это оказалось просто. Пальцы нащупали узелок во самом центре, повели его обратно ко дырке во наволочке. Нащупав мешочек, моя особа ногтями подтянула его для себя да перед разлукой счастливо выкатила изо укрытия из первых рук на ладонь. Мать малограмотный шевельнулась. Только глазищи пульсировали равно подергивались подо потемневшими веками, в качестве кого личиной безустанно следили вслед чем-то ярким, ускользающим. Рот был полуоткрыт, слюнный последствие ниточкой протянулся соответственно щеке наверх ко матрасу. Что-то подтолкнуло меня угостить мешочек ко самым ее ноздрям, промежуточно помяв, чтоб побольше пахло, равно возлюбленная опечаленно застонала закачаешься сне, главный метнулась прочь, брови сдвинулись. Я снова-здорово сунула мешочек ко себя во карман.

Потом предстояло изготовить основное. Я в заключение оглянулась возьми мать, вроде в опасное, притворившееся спящим дикое животное. И подошла ко каминной полке. Там стояли часы. Тяжелые, вместе с круглым циферблатом во стеклянном футляре от позолотой. Они вполне безграмотный вязались вместе с маленькой черной каминной решеткой, были жирно будет вычурны интересах материнской спальни, да родительница унаследовала их с своей матери равным образом бог ими дорожила. Приподняв корпулентный неподвижный купол, мы атас перевела стрелки назад. На высшая отметка часов. Шесть. После почему паки накрыла.

Все, ась? стояло для полке, — фотографию отца на рамочке, снова одну женскую, что бабушкину, глиняную вазу со засохшими цветами, блюдечко из тремя заколками интересах хохол равным образом одним засахаренным миндальным орехом, оставшимся затем крещения Кассиса, — автор этих строк методично преобразовала. Фотографии повернула для стенке, вазу поставила бери пол, вынула заколки изо блюдечка, опустила на отделение брошенного материнского фартука. Затем подобрала ее одежду равным образом разложила по части комнате на художественном беспорядке. Одно обувь примостила держи грань лампового абажура, другое положила получай подоконник. Платье тонко повесила держи отвеска ради дверь, а занавеска распластала до полу, что скатерку бери пикнике. Под ликвидация моя особа открыла ее шкаф равным образом распахнула дверцу настолько, чтоб вот внутреннем зеркале отразилась постель равным образом она, лежащая держи кровати. Чтоб, когда-никогда проснется, сие враз равно увидала.

На самом деле никакого злого умысла у меня на голове безграмотный было. Я никак не собиралась ей вредить, без затей хотела скучить ее из толку, допустим решит, как бы устроенный ей ход был получи и распишись самом деле да который симпатия на беспамятстве передвигала вещи, раскладывала одежду, переводила стрелки бери часах. Еще священник рассказывал, что, бывает, симпатия сделает что-то, а позже никак не помнит, который делала, равным образом что-то ото дикой боли да смятения у нее плыло на глазах, никак не говоря ранее оборона голову. Внезапно ей чудилось, якобы пора на кухне разрезаны пополам, одна половинка с горем пополам видна, а вторая равным образом решительно исчезла, да награду нее пустота, всего только голая стена; сиречь снег держи голову диоксибутановый лампадочка самопроизвольно сообразно себя оказывался далеко не там, идеже стоял, передвигался соответственно другую сторону с тарелки. Или неожиданно у человеческого лица — моего, или — или отца, либо — либо Рафаэля с кафешантан — стиралась супруга черт, вроде в дальнейшем какой бы ведь ни было жуткой операции, alias возлюбленная читает, а пятьдесят процентов страниц с поваренной книги нежданно-негаданно исчезает равно оставшиеся буквы пляшут под глазами да нуль невозможно разобрать.

Правда, тем временем об всех сих подробностях автор этих строк равно понятки безграмотный имела. Многое узнала лишь только изо того альбома, изо ее каракулей, кое-кто стихи были нацарапаны так сказать на лихорадке, точно получи грани отчаяния, — «Чего неграмотный взбредет на голову во три часа ночи», — прочие казались казенными, слыхать медицинского заключения, определяющего симптомы от холодной пытливостью аналитика: «Меня, как бы те часы, рассекло пополам».


00.

Я вышла изо дома, в отдельных случаях Рен не без; Кассисом единаче спали, рассчитывая, сколько у меня ориентировочно полчаса, чтоб обернуться, нонче они невыгодный проснутся. Оглядела небо: оно было ясное, зеленоватое, со светло-желтой полосой у горизонта. Уже, нужно быть, минут десяток как бы рассвело. Надо спешить.

Я взяла с кухни ведро, надела сабо, поджидавшие получи коврике у двери, да со всех ног помчалась ко реке. Срезала дорога после заднее пашня Уриа, идеже семечки воздели домашние бархатистые, до оный поры деньги головы ко небу. Я бежала пригнувшись, невидимая во листве, беспогодица ведь равно ремесло пахнуло сообразно ногам. Не как бабка прошептала да пяти минут, что моя персона была уж у Стоячих Камней.

В высшая оценка утра Луара, подернутая дымкой, безмятежна да великолепна. Вода на сии тикалы без затей чудо, прохладная да загадочно-бледная, песчаные берега встают надо рекой, аккуратно забытые континенты. Вода пахнет ночью, а нате поверхности так тут, так в дальнейшем искры нового дня играют слюденистыми отблесками. Сняв башмак да платье, моя особа критическим взглядом окинула воду. Она казалась сполна неподвижной. Последний изо Стоячих Камней, Сокровищный, находился, наверное, футах на тридцати ото берега; катеноид воды у его основные положения казалась скептически гладкой, равно как шелк, а сие означало, почто по-под ней бурлит сильное течение. «Там не возбраняется утонуть, — внезапно пронеслось на мыслях, — равным образом последняя стержень в колеснице даже если безграмотный узнает, идеже меня искать».

Но выбора отнюдь не было. Кассис бросил ми вызов. Я должна расплачиваться после себя сама. А приблизительно на правах своих карманных денег у меня нет, случай лишь одна: урвать кошельком, припрятанным на Сундуке Сокровищ. Конечно, кушать вероятность, что такое? Кассис вынул из того места кошелек. Если так, придется удаться для опасность равным образом затянуть гроши у матери. Но сего безграмотный желательно бы. Не потому, ась? присваивать плохо, а по поводу потрясающей памяти матери получи цифры. Она помнила, как у нее денег, до самого последнего сантима, равно значит, мое скотокрадство незамеченным неграмотный пройдет.

Нет. Только Сундук Сокровищ.

С тех пор в духе у Кассиса от Ренетт закончились занятия, нате реку они временем наведывались. У них были домашние богатства — взрослые, — своя тайная радость. В кошельке оставалось общем небольшую толику монеток, далеко не лишше туман франков. Я рассчитывала возьми замерзание души и тела Кассиса равно держи его уверенность, что, вдобавок него, ни одна живая глава малограмотный сможет достичь поперед коробки, привязанной ко дальнему столбу. Потому была убеждена, сколько монеты как прежде там.

Осторожно ваш покорнейший слуга сползла за берегу напрямик во воду. Она была холодная, речным илом обволокло щипанцы ног. Я брела вперед, ноне влага малограмотный дошла перед пояса. И тут, почувствовав течение, несдержанно дернулась, что псина для поводу. Господи, оно уж катило вот всю мощь! Вытянула руку, уперлась на коренной столб, оттолкнулась через него на сторону течения, сделала до этих пор шаг. Я знала, что-нибудь неуклонно впереди — яма, ведь место, из которого этот, до этих пор ерундовский бок Луары обрывается бог знает куда во тартарары. Когда Кассис отправлялся на одинаковый заплыв, во этом месте симпатия всегда притворялся, лже- тонет, всплывал животом выспрь держи катеноид мутной воды, бил руками, орал, отплевываясь бурой луарской водой. Вечно он, и так придуривался неоднократно, сбивал Рен вместе с панталыку, симпатия отдельный раз, едва-едва спирт погружался со головой перед воду, на ужасе визжала.

У меня получи подобные трюки времени безграмотный было. Носком автор нащупала во воде обрыв. Вот он. Я со всей силы оттолкнулась через дна, целясь напротив течения, так, ради найтись дело ото Стоячих Камней. Вода для поверхности была теплей равным образом перемещение невыгодный такое быстрое. Я убежденно поплыла крохотку в области дуге ото первого Стоячего Камня ко второму. Между ними, протянувшимися неровным строем с берега, протяжённость было, приходится быть, никак не сильнее дюжины футов. Можно ото каждого столба одним сильным броском превозмочь высшая отметка футов, держась крошечку навстречу течения, так, с тем оно подтаскивало меня ко очередному столбу, на правах однова когда-когда период вытворять следующий рывок. Точно мелкая лодчонка насупротив ветра, пишущий эти строки медленным темпом пробивалась ко Сокровищному Камню, от каждым гребком чувствуя, по образу усиливается течение. Я задыхалась ото холода. Вот автор этих строк ранее у четвертого столба, остался крайний бросок ко заветной цели. Течением меня швырнуло вслед Сокровищный Камень, да возьми минута меня обуял внезапный, холодящий ужас, благодаря этому ась? течение, скручивая айда равным образом руки, ранее тащило меня в самую середину реки. Тяжело дыша, на панике только-только далеко не ревя, ваш покорный слуга умудрилась за всем тем совершить упражнение для камню равно ухватилась следовать цепь, привязывавшую Сундук Сокровищ для столбу. Она была отталкивающе скользкая для ощупь, весь на буром иле равно водорослях, да не без; ее через ваш покорный слуга подтянулась ко столбу.

На минута прильнув для нему, аз многогрешный замерла, чтоб отдышаться. Потом, неуязвимо упершись задом во столб, стала вытягивать Сундук Сокровищ в зальбанд изо его илистой норы. Это было нелегко. Сама кожух была безвыгодный особенно тяжелая, а неразлучно вместе с один за другим равно брезентом оказалась совсем неподъемной. Теперь, все дрожа, выстукивая зубами через холода, моя персона сражалась вместе с цепью. Наконец в некоторой степени поддалось. Отчаянно суча во воде ногами, чтоб отнюдь не откачнуться ото столба, мы тянула для себя коробку. Тут меня в другой раз в год по обещанию хоть сколько-нибудь никак не захлестнула паника, нет-нет да и тяжелый, слизкий парусина обволок ми ноги, равным образом автор аллегро заработала пальцами, расслабляя веревку, привязанную ко коробке. На момент ми во ужасе показалось, почто скованными холодом пальцами ми ни ради ась? малограмотный открыть жестянку. Но чисто каюк сдвинулась, равно на Сундук Сокровищ хлынула вода. Фу ты, черт! Но всё-таки а среди оказался кошелек, старый, шоколадный кожаный кошелек, повыброшенный матерью по поводу сломанного замочка. Ухватив кошелек, моя особа ради сохранности зажала его во зубах, впоследствии последним усилием туго завернула крышку, выпустила с рук Сундук, равно тяжестью узы его опять увело ко дну. Брезент, понятно, сгинул, оставшиеся богатства в открытую подмокли, хотя нисколько безвыгодный поделаешь. Придется Кассису разыскивать поляна посуше про своих сигарет. Главное — ваш покорный слуга раздобыла деньги, остальное уж неважно.

Я поплыла наоборот ко берегу; безграмотный доплыв накануне последних двух столбов, повернула, да двум сотни ярдов ход воняло меня на сторону тракт сверху Анже, заранее нежели посчастливилось вылезть изо потока, который, стойком в духе рвавшаяся из привязи бурая собака, кидался на закоченевшие ноги, обвивая их согласно правилам цепью. Вся бизнес длилась, наверное, минут десять.

Я уговорила себя капелька передохнуть, подставила ланиты первым теплым солнечным лучам, подсушила налипшую держи кожу пятно Луары. Меня трясло ото холода равно ликования. Пересчитала деньжата во кошельке: их оказалось в полном смысле слова достанет нате квитанция во фильм да сосуд сквоша. Отлично. Потом ваш покорный слуга пошла по-под берега визави течения, туда, идеже оставила одежду. Надела старую юбку, красную мужскую майку, превращенную во сарафанчик, сабо. Бегло осмотрела близкие рыболовные сети, выкинула кое-какую мелочь, что-то оставила чтобы наживки. В бредне пользу кого раков обнаружилась нечаянная ликование во виде маленькой щучки — далеко не Матерой, понятно, — ее моя персона швырнула на ведро, захваченное изо дома. Остальной доход — связку угрей изо илистого мелководья у длинной песчаной отмели, крупную уклейку изо одной изо своих сетей держи постоянно случаи — равно как покидала на ведро. Это склифосовский мое алиби, если бы Кассис равным образом Рен ко тому времени, равно как аз многогрешный вернусь, сделано проснутся. Затем приблизительно но незаметно, в духе явилась сюда, возвратилась полями домой.

Я по-видимому рассчитала, прихватив рыбу. Когда подходила ко дому, Кассис мылся по-под насосом, а Ренетт, еще нагрев на тазу воды, негрубо терла щечки мягкой намыленной тряпочкой. Сначала они от любопытством уставились в меня, только во моська Кассиса приняло привычное насмешливо-презрительное выражение.

— Что, однако невыгодный угомонишься? — Он тряхнул мокрой головой во сторону ведра из рыбой. — И что в настоящее время улов?

— Так, кое-что, — бросила моя персона небрежно. Кошелек лежал на кармане сарафана, и, чувствуя, в духе некто благостно оттягивает карман, моя персона про себя ликовала. — Щучка. Небольшая, правда, — добавила я.

— Мелочь — сие что, основа основ — Матерую тебе невыгодный поймать, — со в шутку сказал Кассис. — А, допустим, поймаешь, ась? деять вместе с ней станешь? Ее, такую старую, даже если вкушать ни одна душа малограмотный сможет. Горечь одна, да костей неграмотный оберешься.

— Все эквивалентно поймаю, — сказала автор этих строк упрямо. — Ишь ты! — воскликнул Кассис презрительно. — И что? Загадаешь желание? Запросишь у щуки леодр франков да палаты для левом берегу? Я не проронив слова мотнула головой.

— Я бы попросила, чтоб сложение кинозвездой! — сказала Рен, вытирая харя полотенцем. — Голливуд увидеть, равно огни, равно бульваришко Заходящего солнца, чтоб ездить на лимузине равным образом чтоб было много платьев!

Кассис метнул во нее испепеляющий взгляд, сие меня здорово развеселило. Потом вдругорядь повернулся ко ми да спросил со до самого ужаса наглой усмешкой:

— А ты, Буаз? Ты-то почто у нее выпросишь? Меха? Машины? Виллу на Жуан-ле-Пэне?

Я в который раз мотнула головой, отрезав:

— Поймаю, дальше поди будет. Но поймаю точно. Вот увидите.

Минуту Кассис наблюдательно смотрел сверху меня, смех сползла у него от губ.

Потом уничижительно фыркнул да продолжил свое омовение.

— Ну твоя милость равным образом штучка, Буаз, — сказал он. — Ну равным образом штучка!

И тогда автор поскорей побежали, сей поры отнюдь не проснулась мать, доканчивать хозяйственные дела.


01.

Работы держи ферме всякий раз невпроворот. Наносить воды вместе с колонки, раскорячить на металлических ведрах у стены лещадь навесом крыши, чтоб малограмотный нагрелась солнцем. Подоить коз, поймать дойник кисеей равно выставить во сыроварню. Потом шабнуть коз пастись, следить, чтоб неграмотный накинулись сверху овощь во огороде. Дать влагалищная пущица курам равным образом уткам. Обобрать созревшую после кальпа клубнику. Растопить плиту, взять хоть автор этих строк равно была уверена, что такое? матери теперь не факт ли придется беда сколько готовить. Отвести нашу кобылу Бекассин сверху марш равным образом прилить свежей воды на корыта. При том, что-то крутились пишущий сии строки со страшной скоростью, сие заняло у нас почти не неуд часа, да ко тому моменту, в отдельных случаях да мы со тобой покончили из делами, жара ранее стояла нестерпимая, ночная влажность поуже целиком выпарилась изо пропекшейся поместья нате дорожках, получи и распишись траве подсохла роса. Пора было ехать.

Ни Ренетт, ни Кассис насчёт деньгах безвыгодный заикнулись. С что за стати? Кассис однако определенно сказал, чтоб автор платила сама, уверенный, сколько сие невозможно. Рен раз как-то чудеса держи меня посматривала, если я добирали вместе с грядки последнюю клубнику, наверное, ее сбивала из толку моя самоуверенность, равным образом симпатия хихикала, переглядываясь от Кассисом. Я заметила, что такое? во в таком случае утро медсестра вырядилась в одно красота время особенно — школьная пачка на складку, румяный кардиган от коротким рукавом, гольфы, туфельки; волосня завернула яснополянский мудрец сосиской бери затылке, заколола шпильками. И веяло ото нее чем-то незнакомым, приторно-рассыпчатым, смесью фиалок от зефиром, цедилка покрывал пласт помады. Видно, со временем у нее свидание, подумала я. С мальчишкой, наверное. С кем-то изо школы. Она откровенно была оживлена сильней обычного, обдирала ягоды от грациозной поспешностью кролика, поглощающего пища во обществе куниц. Продвигаясь посреди грядками клубники, пишущий эти строки услышала, вроде возлюбленная шепнула в некоторой степени Кассису, следом засмеялась, тоненько, нервно.

Меня кольнуло. Уж безграмотный собираются ли они через меня сбежать? Я вынудила Рен брать меня от ними, да вероятно не ли они пойдут возьми попятную. Но как-никак они убеждены, что такое? денег у меня нет. И значит, не возбраняется удаться на кинематография сверх меня, отстать меня ожидать где-нибудь у фонтана получи и распишись рыночной площади alias отослать куда-то, выдумав какое-нибудь поручение, а самим отдать концы сверху встречь со своими приятелями. Я облачно обмозговывала ситуацию. Пусть они где-то думают. Так уверены на себе, что-то упустили изо вида простейшее постановление проблемы. Рен ни следовать что такое? бы никак не пустилась водой по мнению Луаре ко Сокровищному Камню. Кассис по старинке считал меня козявкой, очень благоговеющей прежде обожаемым старшим братцем, чтоб минус его позволения набраться духу получай что-нибудь этакое. Временами некто поглядывал бери меня равным образом довольно, со насмешливыми искорками во глазах ухмылялся.

В восемь пишущий сии строки отправились на Анже, аз многогрешный примостилась возьми заднем колесе огромного да нескладного велосипеда Кассиса, без опаски вклинившись ногами пониже руля. У Рен двухколесный конь был поменьше да изящней, вместе с высоким рулем равно кожаным седлом. На руле висела корзинка, во которую возлюбленная уложила бутыль кофий из цикорием равно три одинаковых свертка со бутербродами. Чтоб сберечь прическу, медсестра повязала голову белым шарфом, да его и концы в воду вились объединение ветру кайфовый миг езды. Три-четыре раза объединение пути наша сестра останавливались, пили напиток бодрости с бутыли во корзинке Рен, ощупывали шины, подкреплялись бутербродами не без; сыром награду завтрака. И смотри подъехали ко окраине Анже, миновали college — ныне сверхсекретный держи каникулы, не без; парой немецких ефрейтор получай часах у ворот, — равным образом двинулись по части улицам, окаймленным беленькими домиками, ко центру.

Киношка «Palais-Doré» располагалась получай центральной площади, невдалеке ото того места, идеже бывал рынок. Площадь на серия рядов была окружена магазинчиками, многие утречком сейчас открывались, да какой-то смертный вышел вместе с ведром воды стирать щеткой тротуар.

Мы завели велосипеды во улица в лоне парикмахерской равным образом скоромный лавкой от на все пуговицы закрытыми ставнями. Проулок был чрезмерно неширокий для того прохода равно вполне завален камнями равным образом мусором; пожалуй, ежели кончить велосипеды здесь, миздрюшка для них никак не позарится. Женщина для terrasse у гриль-кафе улыбнулась нам равным образом поздоровалась; тама собралось сейчас мало-мальски воскресных посетителей, пили кофей от цикорием, ели круассаны иначе говоря крутые яйца. Проехал мимо для велосипеде, имеет большое значение сигналя, мальчишка-посыльный. В газетном киоске у церкви продавали информационные сводки. Кассис огляделся да направился для киоску. Я видела, что спирт протянул как бы продавцу да оный сунул Кассису сверток, тот или другой братан немедленно заткнул из-за пояс.

— Это что? — из любопытством спросила я. Кассис нашел середка на половину жест. Он был безусловно горд собой, эдак горд, который был способным себя допустить отозваться малограмотный сразу, позлить меня. На час вытянув закут свернутой пачки да тогда но упрятав ее снова, возлюбленный заговорщическим шепотком сказал:

— Комиксы! Истории вместе с продолжением, — равно имеет важное значение подмигнул Рен. — Журнал для американское кино!

Рен взвизгнула с радости, потянулась ко нему:

— Дай мне! Покажи!

Кассис яростно замотал головой.

— Т-с-сс! Ты что! — Снова понизив голос, уж с грехом пополам слышно шепнул: — Это дьявол ми соответственно знакомству. Черный рынок. Под прилавком к меня держал.

Ренетт на восхищении уставилась для брата. Меня но сие отдельно безвыгодный впечатлило. Может, потому, в чем дело? сызнова невыгодный ультра- понимала, какая сие редкость. Может, потому, что-нибудь двинувшиеся на расширение суперэлита протеста побуждали не без; презрением посматривать бери все, нежели кичился моего брат. Я повела плечами, демонстрируя свое безразличие, пускай бы ми равно было любопытно, из зачем бы газетному торговцу создавать Кассису такие подарки. Но подумав, моя персона решила, что, наверно, братуха попросту хвастает. Ну равным образом играть в молчанку автор отнюдь не стала.

— Если б ваш покорнейший слуга завела взаимоотношения от черным рынком, — сказала я, скорчив презрительную мину, — олигодон будьте уверены, разжилась бы чем-нибудь поинтересней, нежели старые газетки.

Кассис был в открытую уязвлен.

— Что ми надо, так равно достаю, — точно по волшебству парировал он. — Комиксы, курево, книжки, неподдельный кофе, шоколад. — И насмешливо, из издевкой добавил: — Ты ажно денег получай свидетельство во кинематография прибарахлиться неграмотный можешь!

— Это я-то безграмотный могу?

Улыбнувшись вот цельный рот, моя персона вынула кошелек изо кармана передника. Слегка потрясла им, чтоб Кассис услышал, по образу звенят монетки. От изумления некто опешил. Он узнал кошелек.

— Ах твоя милость ворюга! — вырвалось у него наконец. — Вот дрянь, расхитительница поганая!

Я взглянула нате него, однако смолчала.

— Откуда это?

— Поплыла да достала, — из вызовом ответила я. — И никакая ваш покорный слуга малограмотный воровка. Сокровище наше общее.

Но Кассис меня неграмотный слушал.

— Вот дрянь, видишь воровка, — повторял он. Видно, его задело, что-то невыгодный возлюбленный сам сообразно себе может найти возможность да несколько достать.

— Чем автор похуже тебя от твоим черным рынком? — нерушимо сказала я. — Разве сие никак не одно равно так же? — Я сделала паузу, чтоб предоставить ему как бы подобает переварить. — Ты несложно злишься, ась? автор этих строк сумела тебя переплюнуть.

Кассис ошалело смотрел возьми меня.

— При нежели после этого это? — проговорил симпатия наконец.

Я продолжала со вызовом взирать получай него. Кассиса издревле было просто-напросто расколоть. Как впоследствии равно его сына. Ни тот, ни другой породы дополнительно жулить малограмотный умели. Раскрасневшись, Кассис уж перешел держи крик, позабыв насчет всю конспирацию:

— Да мы все, что такое? хочешь, могу достать, — злобно шипел он. — Настоящие удочки на твоей дурацкой щуки, жвачку, туфли, шелковые чулки, инда шелковые трусики, если бы хочешь!

Я крикливо расхохоталась. В наших условиях да близ нашем воспитании само отмечание относительно шелковых трусиках было полной нелепостью. В ярости Кассис схватил меня вслед за плечи, тряхнул.

— Прекрати немедленно же! — В исступлении альт его срывался. — У меня связи! Есть людишки всякие. Я могу настрять в зубах все, целиком и полностью все!

Видите, что усилий оказалось отчислить его с себя. В чем-то Кассис был избалован, чрезмерно окрылен славой всемогущего старшего брата, мужской пол на доме, первого, который стал грясти во школу, самого большого, самого высокого, самого умного. Отдельные приступы сумасбродства — отступление на лес, удальство получи берегах Луары, мелкое растащиловка вместе с рыночных прилавков равно изо лавок на Анже — вырывались у него инстинктивно равным образом даже если изрядно истерично. Никакого особого куража непосредственно спирт около этом безвыгодный испытывал. Похоже, прямо хотел вещь фундировать нам вместе с сестрой сиречь самому себе.

Я безусловно наступила брату сверху больную мозоль. Он беспричинно не помня себя впился пальцами ми на плечи, почто на другой день сие грозило появлением для коже крупных, во вкусе спелые ежевичины, пятен, так моя особа да виду неграмотный подала, что-то ми больно. Наоборот, смотрела получи него никак не мигая, стараясь переглядеть.

— У нас из Рен глотать друзья, — сказал он, еще безграмотный круглым счетом звучно равно почитай взяв себя во руки, а как прежде впиваясь пальцами ми на плечи. — Могущественные друзья! Откуда, твоя милость думаешь, у нее взялась сия помада? Или духи? Или та хреновина, которой возлюбленная кажинный в один из дней мажет рыло пред сном? Как твоя милость думаешь, отонудуже совершенно это? И каким образом, твоя милость думаешь, сие нам достается?

Тут дьявол отпустил меня, хотя во его глазах, невзирая получи ухарство, моя особа увидела смятение. И поняла, который спирт ошалел с страха.


02.

Фильма ваш покорный слуга приблизительно неграмотный помню. Это был «Circonstances Atténuantes» [45] вместе с Арлетти да Мишелем Симоном, былой фильм, кто Кассис из Рен ранее видели. Рен, умереть и безвыгодный встать всяком случае, сие невыгодный огорчило; она, безвыгодный отрываясь, зачарованно пялилась получай экран. Мне сия летопись показалась надуманной, чрезмерно далекой с моей жизни. К тому а мои мысли были заняты вовсе другим. Дважды кожица во проекторе обрывалась; нет слов следующий разок на зале зажгли свет, равным образом аудитория мало зашумели. Растерянного вида персона во смокинге призвал ко тишине. Группа немцев, сидевших на углу, взгромоздив бежим бери спинки передних сидений, принялась медленным темпом пить во ладоши. Вдруг Рен, исподволь вышедшая изо своего транса равным образом уж начавшая возмущенно высказываться по поводу обрыва фильма, лихорадочно вскрикнула:

— Кассис! — Она потянулась при помощи меня для брату, да моя персона почувствовала сладковатый синтетический запах, исходивший через ее волос. — Кассис, возлюбленный здесь!

— Тс-с-с! — без удержу зашипел Кассис. — Не оборачивайся.

Некоторое срок Рен из Кассисом сидели, уставившись стоймя пред собой, из застывшими, в качестве кого у манекенов, физиономиями. Потом братик краешком рта, во вкусе доводится во церкви, изрек:

— Кто?

Ренетт насилу-насилу очевидно скосила зеницы во угол, идеже сидели немцы.

— Там, сзади, — ответила возлюбленная тем но манером. — С какими-то незнакомыми.

Вокруг орава стучала ногами да орала. Кассис сомнительно кинул свободный воззрение вбок.

— Потом, эпизодически погасят свет… — буркнул он. Минут сквозь червон вселенная стал гаснуть, равным образом кинофильм возобновился. Кассис, пригнувшись, стал прокладываться со своего места для задним рядам. Я пустилась из-за ним. На экране Арлетти играла глазками да поводила бедрами во обтягивающем миди из глубоким вырезом. В отраженном свете проектора, озарившем наши согнутые, бегущие фигуры, рожа Кассиса казалось сизой маской.

— Идиотка, чеши обратно! — зашипел дьявол получи меня. — Кто тебя звал? Ты по сию пору испортишь!

Я замотала головой:

— Ничего ваш покорнейший слуга отнюдь не испорчу, разве твоя милость меня невыгодный будешь гнать.

Кассис сердито махнул рукой. Он знал, аюшки? моя персона необдуманно слов держи вихрь отнюдь не бросаю. В темноте было заметно, на правах возлюбленный дрожит — так ли ото радости, так ли с страха.

— Не высовывайся, — кинул спирт ми напоследок. — И неграмотный встревай на разговор.

И чисто да мы вместе с тобой опустились для корточки во самом конце зала, рядышком со сидевшими сам в соответствии с себе середь нормальный толпы немецкими солдатами. Некоторые с них курили; красные огоньки в таком случае равно труд озаряли лица.

— Вон того видишь, из краю? — зашептал Кассис. — Это Хауэр. Мне нужно из ним поговорить. Ты не двигаться! рядом — равно ни слова, поняла?

Я промолчала. Я далеко не собиралась сносно ему обещать. Кассис скользнул во доступ для тому месту, идеже сидел ефрейтор соответственно имени Хауэр. С любопытством оглянувшись объединение сторонам, пишущий эти строки отметила, почто сам черт безвыгодный обращает в нас ни малейшего внимания, исключая одного немца, стоявшего позади, худощавого, со острым носом равно острым подбородком, молодого, на пилотке, сколько-нибудь сдвинутой набекрень, да не без; сигаретой во руке. Рядом Кассис как бы как на пожар нашептывал Хауэру, после зашуршали какие-то бумажки. Остроносый иностранец усмехнулся ми равным образом махнул рукой не без; сигаретой.

И после этого меня будто бы током ударило: моя особа его узнала. Это был оный самый москаль со рыночной площади, тот, тот или другой видел, как бы пишущий эти строки украла апельсин. С один момент автор этих строк остолбенело, отнюдь не отрываясь, смотрела получай него.

Немец сызнова помахал рукой. Отблески света со экрана, освещая лицо, провели по-под глазами, подо скулами щек черные зловещие тени.

Я бросила нервический зрение нате Кассиса, только брательник был чрезмерно увлечен разговором из Хауэром, ему было никак не прежде меня. Немец а старым порядком выжидающе получай меня смотрел, легкая улыбочка играла в губах. Он стоял небольшую толику одаль ото сидящих. Сигарету держал из-за кончик, пряча на округленной ладони; в освещенной коже обрезки темненько выделялись кости. В военной форме, а кителек расстегнут. Сама неграмотный знаю почему, хотя сие меня приободрило.

— Поди сюда, — понизив голос сказал немец.

Я онемела. Рот можно представить забило соломой. Ада бы бежать, верно на ногах уверенности безвыгодный было. И тут-то я, вскинув подбородок, двинулась ко нему.

Немец усмехнулся, вновь затянулся сигаретой.

— Ты та девчонка вместе с апельсином, верно? — спросил он, в отдельных случаях мы подошла поближе.

Я отнюдь не отвечала.

Похоже, держи мое тишина симпатия равным образом внимания далеко не обратил.

— Ты шустрая. И моя персона во детстве был такой. — Он полез на отделение равно вынул какой-то содержание на серебряной бумажке. — На! Тебе понравится. Это шоколад.

Я не без; подозрением взглянула равно буркнула:

— Не надо.

Немец который раз усмехнулся:

— Хочешь сказать, апельсины тебе более согласно душе?

Я молчала.

— Помню, у реки был сад, — на полутонах сказал немец. — В деревне, идеже моя особа жил. Там были такие крупные, такие темные сливы, каких ваш покорнейший слуга значительнее нигде малограмотный видал. Вокруг высокая изгородь. Хозяйские собаки шныряют. Все латона автор пытался подобраться для тем сливам. Чего только лишь безграмотный перепробовал! Ни в отношении нежели вяще не далеким через что за мысли далеко не мог.

Голос у него был приятный, от легким акцентом, ставни посверкивали чрез пелену сигаретного дыма. Я возьми него поглядывала от опаской, безграмотный смея шевельнуться, прикидывая, издевается дьявол должно мной тож нет.

— Да ко тому а краденое вечно слаще, твоя милость на правах считаешь?

Теперь моя персона как следует знала, в чем дело? издевается, лупилки у меня разгневанно вспыхнули.

Немец, верно, заметил фраза мой лица равно засмеялся, отнюдь не убирая шуршалки из шоколадкой.

— Да ладно, Уклейка, бери! Представь, почто твоя милость ее стянула у бошей.

Шоколадка в некоторой мере была растаявшая, ваш покорнейший слуга поспешила ее съесть. Это был сущий шоколад, никак не белесый, измельчающийся в рту эрзац, тот или другой пишущий сии строки часом покупали на Анже. Немец издевательски наблюдал, по образу аз многогрешный ем, а моя особа косилась нате него старым порядком подозрительно, однако не без; нараставшим любопытством.

— И достали все-таки? — спросила ваш покорный слуга перед разлукой из полным ртом шоколада. — Ну, сливы эти?

Немец кивнул:

— Добыл, Уклейка. До этих пор помню их вкус.

— И малограмотный застукали?

— Что было, так было. — Усмешка стала грустной. — Я столько их съел, зачем меня из чего явствует рвать, тутовник меня равным образом накрыли. Ну равным образом всыпали мне! Но за всем тем ваш покорнейший слуга своего добился. Ведь сие главное, верно?

— Ну да, — кивнула я. — Победа сие здорово. — Я помолчала. — Так ваш брат почему никому малограмотный сказали насчет апельсин?

Немец пожал плечами:

— А зачем? Это далеко не мое дело. К тому а у зеленщика их много. Что ради него единодержавно апельсин!

Я кивнула.

— У него равно трехоска есть! — сказала я, вылизывая серебряную бумажку, чтоб ни крошки шоколада далеко не пропало.

Немец со мной согласился:

— Некоторые стараются лишь только на себя. Это несправедливо, верно?

Я кивнула:

— Как мадама Пети, возлюбленная во всем ради шитья торгует. За кус парашютного шелка, почто ей беспричинно достался, дорого дерет.

— Вот видишь!

Тут моя персона спохватилась: пожалуй, безвыгодный стоило болтать для женщина Пети. Искоса взглянула держи немца, так он, казалось, слушал рассеянно. Взгляд его был прикован для Кассису, продолжавшему сплетничать хоть сколько-нибудь Хауэру во конце ряда. Меня удовольствие ниже среднего кольнуло: со а сие Кассис ему интересней, нежели я.

— Это муж брат, — сказала я.

— Ах гляди как? — Немец опять-таки от улыбкой повернулся ко мне. — Значит, семейка. Скажи-ка. И сие тем безвыгодный менее вновь невыгодный ненарушимый комплект?

Я замотала головой:

— Я самая младшая. Фрамбуаз.

— Очень радехонек познакомиться, Франсуаз! Я обрадованно поправила:

— Фрамбуаз!

— Лейбниц. Томас.

Он протянул руку. Немного поколебавшись, автор ее пожала.


03.

Вот таково ваш покорнейший слуга познакомилась от Томасом Лейбницем. Ренетт по какой-то причине разозлилась бери меня ради то, что такое? моя персона вместе с ним разговаривала, да дулась долго, вплоть до самого окончания кино. Хауэр сунул Кассису пачку сигарет «голуаз», равным образом я не без; ним возвратились получай близкие места, Кассис — затягиваясь сигаретой, аз многогрешный — весь во своих мыслях. Только по прошествии того, на правах кончилось кино, ваш покорнейший слуга созрела задавать вопросы.

— Ты сии сигареты имел во виду, в отдельных случаях орал, что-нибудь однако можешь достать?

— Ну, имел.

Вид у Кассиса был ахти гордый, же все сидел на нем какой-то страх. Он держал, подражая немцам, сигарету в среде пальцами на округленной ладони, только лишь у него сие выходило аспидски неумно да неуклюже.

— Ты им что-нибудь рассказываешь? Рассказываешь?

— Ну, бывает… рассказываем кое-что, — кивнул Кассис не без; глупой ухмылкой.

— Что?

Кассис нашел дипломатический мание да сказал, понизив голос:

— Все началось вместе с того старого идиота равным образом от его приемника. Так ему да надо. Нечего было карман припрятывать, да нечему было изо себя правильного корчить, если автор вместе с ребятами вслед за немцами подглядывали. Иногда оставляем воспоминания посыльному сиречь во кафе. Иногда у продавца газет забираем то, почто они приносят. Иногда они нам самочки передают.

Он старался болтать непринужденно, хотя чувствовалось, аюшки? волнуется, нервничает:

— Подумаешь, занятие какое! Да превалирующая бошей самочки черным рынком пользуются, посылают вещички к себе во Германию. То, что такое? реквизируют. Ничего тутовник такого нет.

Я, подумав, сказала:

— Ну а гестапо?

— Ты, Буаз, неуклонно по образу маленькая! — Кассис разозлился, в духе некогда любой раз, когда-никогда моя особа сверху него наезжала. — Да аюшки? твоя милость для гестапо-то знаешь? — Он несмело оглянулся в области сторонам равным образом паки понизил голос: — Понятно, не без; этими автор сих строк картина неграмотный имеем. Тут другое. Говорю тебе, тогда без затей домашние дела. Так либо иначе, тебя сие неграмотный касается.

Я возмущенно вскинулась:

— Это до этих пор почему? Я в свой черед что знаю!

И здесь аз многогрешный пожалела, зачем безграмотный выдала тому немцу в большинстве случаев относительно гувернантка Пети, отнюдь не сказала, почто возлюбленная еврейка. Кассис со пренебрежением бросил:

— Да невыгодный поймешь ты!

Домой ты да я ехали молча, видно, с мрачного предчувствия, который мамка пронюхает, куда-нибудь да мы со тобой удрали не принимая во внимание спроса, но, возвратясь домой, наша сестра застали ее во необычном расположении духа. Не было сказано ни плетение словес ни насчет смрад апельсина, ни насчет бессонную ночь, ни насчет беспорядок, сооруженный мной во ее комнате, зато нас ждал натуральный парадный ужин: рыжий солянка не без; цикорием, boudin noir [46] вместе с яблоками равно картошкой, серые гречневые блинчики, а получи и распишись пирожное — clafoutis, [47] мухобойный равно сочный, со прошлогодними яблоками равным образом глазурованный жженым сахаром со корицей. Как обычно, автор ели молча, да мысли матери, похоже, были эдак далеко, симпатия совсем позабыла проговорить мне, чтоб автор этих строк убрала локти со стола, равным образом что будто бы неграмотный замечала ни моих разлохмаченных волос, ни моей самодовольной ухмылки.

Должно быть, подумала я, сие апельсинчик ее приструнил.

Но упущенное было восполнено получи и распишись вытекающий день, вдобавок от удвоенной силой, еле-еле мамка пришла на себя. Мы из всех сил старались никак не попадаться ей возьми глаза, неотложно выполняли приманка круг обязанностей по мнению дому да укрывались получай своем Наблюдательном Посту у реки, же на зрелище нам в особицу малограмотный игралось. Иногда после нами увязывался Поль, же спирт чувствовал, зачем нынче сверхкомплектный промеж нас, в чем дело? исключен изо нашей компании. Мне было его жаль, аз многогрешный аж чувствовала себя несильно виноватой, олигодон я-то знала, зачем как видим состоять изгоем, хотя нуль поделать днесь безграмотный могла. Пусть Поль самовольно отвоевывает себя блага, в качестве кого мы свои.

Кроме того, Поля, как, впрочем, равным образом совершенно семейные Уриа, недолюбливала мать. Считала Поля бездельником, изо лени никак не желающим брести на школу, а через тупости неграмотный способным выучить читать, что остальные деревенские дети. Родителей его возлюбленная равным образом безвыгодный жаловала — да отца, торговавшего мотылем у дороги, равно мать, починявшую людям одежду. Но особенно ненавистен ей был воспитатель Поля. Сперва автор думала, что такое? сие обычное деревенское соперничество. Филипка Уриа был владетель самой немаленький фермы во Ле-Лавёз, владатель необозримых полей подсолнечника, картофеля, капусты равным образом свеклы, имевший банан цифра коров, свиней, коз да даже если трактор, в отдельных случаях превалирующая местных крестьян так же пахали от через ручного плуга да лошади, равным образом снова истовый доильный аппарат. Я считала, аюшки? матка ему завидует, зачем сие был возмущение бьющейся во одиночку вдовы противу зажиточного вдовца. Но однако в равной степени сие было странно, ибо аюшки? Филипий Уриа был интимный товарищ отца. Они неразлучно рыбачили, вкупе плавали на Луаре, имели общие секреты. Филипий собственноручно высек прозвание мой отца получи и распишись памятнике героям войны равным образом каждое воскресенье носил тама цветы. Но матушка ввек неграмотный удостаивала его в большинстве случаев нежели кивком. И в такой мере малограмотный усердствовать приветливая, в дальнейшем того случая от апельсином родительница стала до текущий поры враждебней для нему.

Признаться, только бог не обидел с течением времени часть к меня прояснилось. И признаться, почитай от полсотни лет, в некоторых случаях стала произносить альбом.

«Уриа еще знает, — писала она. — Иногда, ваш покорный слуга замечаю, поглядывает бери меня. Жалостливо равным образом со любопытством, в качестве кого получай тварь, которую переехал получи и распишись дороге. Вчера в вечернее время видел, вроде моя особа выходила изо „La Rép“ из тем, что такое? ваш покорнейший слуга у них вынуждена покупать. Ничего неграмотный сказал, да моя особа поняла, сколько догадался. Понятно, дьявол думает, ась? нам недурственно пожениться. Считает, зачем нормально, мол, вдовец из вдовой, обстановка для хозяйству. Брата у Янника нет, чтоб со временем него взять хоть ферму во близкие руки, а женщине одной такое малограмотный осилить».

Была бы симпатия нормальной равным образом милой женщиной, может, равно заподозрила бы моя персона немного спустя что-нибудь этакое. Но милой женщиной Мирабель Дартижан окрестить было казаться нельзя. Тверда была, равно как каменная соль, сера, в качестве кого речная тина; горячность накатывала получи нее мгновенно, неукротимо, со неотвратимостью летней грозы.


04.

Больше в этой неделе поездок на Анже отнюдь не случилось, равно Кассис, равно Ренетт, казалось, избегали упоминаний по отношению нашем общении не без; немцами. Что касается меня, в отношении своем разговоре не без; Лейбницем ми равным образом беседовать никак не хотелось, а выкинуть изо головы ваш покорный слуга его неграмотный могла. Мной по очереди овладевали в таком случае подозрительность, в таком случае странное чувство собственного могущества.

Кассис нервничал, Ренетт была угрюма равно раздражена, помимо ко всему целую неделю моросил дождь; Луара ужасающе вздулась, равным образом полина подсолнечника стали сизые ото дождя. Со дня нашей первой поездки во Анже миновало семь дней. Наступил да прошел ярмарочный день. На настоящий присест родительница во крепость сопровождала Ренетт, а да мы не без; тобой из Кассисом остались равным образом нахмуренно бродили за мокрому ото дождя саду. Глядя получи баксы сливы получай ветках, ваш покорный слуга вспоминала ради Лейбница со смешанным чувством неприятности равным образом любопытства. И совершенно гадала, встречусь ли моя персона со ним еще.

Как снег получи голову нечаянно сие произошло.

Был товарный день, раннее утро, возьми текущий в один из дней наступила цепочка Кассиса запастись провиантом. Рен вытаскивала изо ледника увернутые во виноградные листья сыры, матерь собирала во курятнике яйца. Я лишь который возвратилась из реки от утренним уловом: парой небольших окуньков равным образом парой уклеек, которые порубила пользу кого наживки равным образом оставила на ведерке у окна. В данный табель немцы в большинстве случаев на деревню неграмотный наведывались, равным образом потому, в некоторых случаях постучали, калитка в качестве кого крат открыла я.

Их было трое; два ми незнакомых равно Лейбниц, нынче ахти дисциплинированный во своей форме, из ружьем вследствие плечо. При виде меня его бельма несильно округлились ото удивления, позже дьявол улыбнулся.

Если бы невыгодный Лейбниц, автор этих строк бы без дальних разговоров захлопнула дверца хуй носом у незнакомых немцев, по образу Дени Годэн, от случая к случаю они явились лишать его скрипку. Я бы несомненно позвала мать. Но туточки был отличный случай; ваш покорнейший слуга западло переминалась получи пороге, неграмотный зная, как бы быть.

Лейбниц повернулся ко остальным равным образом кое-что сказал им по-немецки. Как ми показалось согласно жестам, которыми спирт сопровождал близкие слова, что-нибудь симпатия намерен вышарить свой изба своевольно да чтоб оставшиеся шли засим для Рамондэну равным образом ко Уриа. Водан с незнакомых немцев взглянул получи меня, только сносно неграмотный сказал. Все трое засмеялись, впоследствии Лейбниц кивнул им и, как и прежде улыбаясь, прошел мимо меня во кухню.

Я понимала, почто потребно бы покликать мать. Когда приходили солдаты, симпатия во всякое время становилась угрюмей обычного, замирала из каменным лицом, малограмотный скрывая своего недовольства их появлением равно пирушка бесцеремонностью, вместе с которой те хватали все, зачем хотели. А нынче равным образом подавно. Уж да вне них ей угомона нет, всего лишь их прихода до этих пор безвыгодный хватало.

Когда автор спрашивала Кассиса, дьявол немцы ходят, брательник объяснил, почто продовольствия становится по сию пору в меньшей мере равным образом меньше. Ведь равно немцам глотать хочется.

— А они жрут, в качестве кого свиньи, — вместе с презрением рассказывал он. — Заглянула бы во солдатскую столовку — булка наворачивают по прямой буханками, из вареньем, от паштетом, со гусятиной, из сыром, из солеными анчоусами, из ветчиной, со кислой капустой, вместе с яблоками — твоя милость безвыгодный поверишь!

Лейбниц прикрыл вслед за на вывеску портун равно огляделся. В неимение прочих старослужащий спирт поуже держался малограмотный приближенно подтянуто, поуже безграмотный как бы военный. Сунул на имущество руку, достал сигарету.

— Зачем пришли? — осмелилась моя персона наконец. — У нас шиш нет.

— Приказ, Уклейка, — сказал Лейбниц. — Отец твой где?

— Нету у меня отца, — сказала моя особа от некоторым вызовом. — Немцы убили.

— Ах, прости. — По-моему, дьявол смутился, а ваш покорнейший слуга ощутила пусть даже один наплыв гордости. — Ну а мать?

— На заднем дворе. — Я метнула для него взгляд: — Сегодня коммерческий день. Если отберете ась? наша сестра загнать хотим, у нас ничто безвыгодный останется. Мы только лишь возьми сие да живем.

Лейбниц огляделся мало-мальски пристыженно, на правах ми показалось. Его взор скользнул соответственно чистому кафельному полу, по мнению лоскутным занавескам, в соответствии с выщербленному струганому сосновому столу. Он застыл во нерешительности.

— Я полагается забрать, Уклейка, — женственно сказал он. — Меня накажут, коли безвыгодный выполню приказ.

— Скажите, который нуль неграмотный нашли. Скажите, что такое? когда-когда пришли, сделано нисколько неграмотный осталось.

— Можно равным образом так. — Его соображение задержался получи и распишись ведре со рыбными обрезками у окна. — В доме питаться рыбак? Кто? Твой брат?

Я замотала головой:

— Не брат. Я.

Лейбниц удивленно получи и распишись меня уставился.

— Ты рыбачишь? — переспросил он. — Сколько а тебе лет?

— Мне? Девять, — сказала я, сколько-нибудь задетая.

— Девять? — В его глазах плясали искорки, только хлебало оставался строг. — Знаешь, пишущий эти строки однако равным образом самостоятельно рыбак, — шепотком сказал он. — А ась? ж твоя милость шелковица ловишь? Форель? Карпа? Окуня?

Я мотнула головой.

— Кого же?

Щука — умнейшая с пресноводных рыб. При том, почто у нее острые зубы, хитрющая равно осторожная, да достать ее допускается токмо из через тщательно подобранной наживки. Ее настораживает любая мелочь: малейшая метаморфоза температуры воды, единовластно притча бери движение. Быстро равным образом попросту застать щуку невозможно; если бы отнюдь не выпадет случайная удача, траление щуки требует времени равным образом терпения.

— Тогда занятие другое, — задумчиво сказал Лейбниц. — Нехорошо, пожалуй, сыпать брата рыбака во беде. — Он усмехнулся: — Щуку, говоришь?

Я кивнула.

— А нате в чем дело? ловишь, получи и распишись мотыля сиречь получи и распишись мякиш?

— И так, равным образом так.

— Понятно.

Он поуже неграмотный улыбался; словца два поезжай серьезный. Я глядела получай него, так молчала. От такого мой взгляда Кассису нормально становилось безвыгодный по мнению себе.

— Не забирайте то, что-нибудь наша сестра везем в рынок, — повторила я.

Опять пауза. И Лейбниц кивнул.

— Думаю, ми удастся что-нибудь им присочинить, — медленным темпом сказал он. — Только равным образом твоя милость помалкивай. Иначе ми грозят крупные неприятности. Поняла?

Я кивнула. Баш сверху баш. В конце концов, малограмотный сболтнул а некто оборона апельсин. Я плюнула себя во ладонь, скрепить уговор. Лейбниц помимо улыбки, вместе с полной серьезностью пожал ми руку; равно как так сказать в кругу нами состоялось совершенно взрослое соглашение. Я полоз было подумала, теперь возлюбленный обмен нечто у меня попросит, а возлюбленный промолчал, равным образом сие ваш покорный слуга отметила со одобрением. Лейбниц малограмотный такой, как бы другие, сказала моя особа себе.

Я смотрела ему вслед. Он шел малограмотный оглядываясь. Я смотрела, вроде некто с толком шагает согласно улочке для ферме Уриа, в духе загасил сигарету по части стену флигеля. Чиркнувший мочка озарил мышиный луарский гранит яркими искрами.


05.

Кассису из Ренетт моя персона ни плошки невыгодный сказала об том, зачем виделась равным образом говорила из Лейбницем. В пересказе пропала бы весь очарование случившегося. Нет, аз многогрешный хранила свою тайну серьёзно во себе, минута с времени про себя возвращаясь, рассматривая тайком в качестве кого украденное сокровище. С этой тайной пришло ко ми новое, взрослое вчувствование собственной значимости.

Теперь Кассис со своими журналами для кинолента да Ренетт со ее помадой вызывали у меня легкое презрение. Корчат с себя больших умников. А нежели таким особым отличились? Ведут себя вроде дети, тешат себя, наравне маленькие, дурацкими байками. Немцы для ним да относятся в духе ко детям, задабривают всякими безделушками. Меня Лейбниц умаслить неграмотный старался. Говорил со мной уважительно, в духе от равной.

Ферму Уриа разграбили основательно. Отобрали постоянно собранные вслед неделю яйца, половину молока, пару аж соленых окороков, семь фунтов масла, бочку растительного, двум дюжины бутылок вина, плохо припрятанных на погребе вслед за перегородкой, ещё кучу тушеного мяса да всяких заготовок. Про сие ми рассказал Поль. Я почувствовала воздушный укоризна совести — дядько Поля был главным кормильцем с целью всей семьи, — равным образом аз многогрешный дала себя слово, что-то вечно поделюсь из Полем последним куском. Правда, сезон было во самом разгаре. Филипка Уриа порядочно борзо сможет заменить потери. Да равно у меня были беспокойство поважней.

Апельсиновый мешочек хранился у меня во тайнике. Не около матрасом, идеже Ренетт как прежде прятала, как бы ей казалось тайно через всех, свою косметику. Насчет тайника автор этих строк оказалась куда как изобретательнее ее. Поместив мешочек во стеклянную банку от завинчивающейся крышкой, мы погрузила банку во бочку не без; солеными анчоусами, хранившуюся у матери на погребе. С через бечевки, обвязанной кругом горлышка банки, не запрещается было, если потребуется, выудить ее изо бочки. Разоблачение ми маловероятно ли грозило, этак во вкусе матка выносить никак не могла колкий букет анчоусов равным образом заурядно посылала меня вслед за ними во погреб.

Я знала, почто мешочек сработает пока что раз.

Я выжидала перед четверга. Вечером перепрятала мешочек во раствор лещадь плитой, идеже дьявол ото жара быстрей запахнет. Ну и, понятно, вмале мать, постояв у плиты, принялась тереть висок, нелюбезно окрикивая меня, ежели моя персона малограмотный к сроку подносила ей муку не так — не то дрова, ворчливо приговаривая:

— Смотри неграмотный кокни ми дорогие тарелки!

И однако поводила носом — озадаченно, тревожно, в духе животное. Для пущего эффекта пишущий эти строки прикрыла кухонную дверь, да оранжевый душа опять наводнил комнату. Я вторично засунула, вроде равным образом прежде, мешочек ей на подушку, — кусочки апельсинной корки сделано ссохлись, почернели с печного жара, было ясно, который мешочек ми служит на заключительный раз, — протолкнув во порванную щелку.

Еда подгорела.

Правда, последняя вязальная игла в колеснице ей ни фразы безвыгодный сказал, да мамаша водила пальцем объединение черному, вспучившемуся краю своих обуглившихся блинчиков, равным образом прикладывала руку ко виску по новой да снова, равным образом сие было сейчас просто-напросто невыносимо. На данный в один из дней возлюбленная неграмотный спрашивала, отонудуже во доме апельсины, хотя было видно, почто дело застрял у нее на горле. Трогает висок, крошит блин, водит пальцем, ерзает, когда срывается пронзительным, злым окриком для малейшее срыв заведенного порядка.

— Рен-Клод! Режь кулич в доске! Не решаться ми крошить бери чистоплотный пол! — кричит визгливо, раздраженно.

Отрезав кусок, ваш покорный слуга злостно выворачиваю черняшка получи и распишись доске нижней плоской обходным путем наружу. Мать неизвестно почему сие денно и нощно бесит, вроде бесит равно моя рутина ограничивать хрустящие куски со боков, оставляя середину.

— Переверни хлеб, Фрамбуаз! — Снова трогает висок, в качестве кого бы по дороге удостовериться, возьми месте ли. — Сколько однажды не запрещается твердить…

И застывает получи полуслове со открытым ртом, глава набок.

И сидит этак не без; полминуты, от остановившимся взглядом туповатой ученицы, силящейся спохватиться теорему Пифагора alias узаконение употребления причастного оборота. Оливково-стеклянный взгляд, застывший, оледеневший. Переглянувшись, да мы от тобой ждем, сколь сие единаче продлится. Но во симпатия шевельнулась, по обыкновению раздосадованно дернулась равно принялась скликать тарелки, хоть убирать я уже отнюдь не кончили. Но да здесь ноль без палочки невыгодный сказал ни слова.

Назавтра, на правах автор равно предполагала, матка вместе с постели невыгодный поднялась, да мы, по образу равно прежде, отправились на Анже. На данный крат невыгодный во кино; нетрудно побродить по мнению городу. Усевшись возьми terrasse центрального городского гриль-кафе «Le Chat Rouget», [48] Кассис колоритно закурил сигарету. Мы со Ренетт заказали diabolo-menthe, а Кассис решил было выписать себя пастис, [49] же стушевавшись перед презрительным взглядом официанта, попросил panaché. [50]

— Мы кого-то ждем? — от любопытством спросила я. — Немцев ваших?

Кассис метнул держи меня взгляд:

— Погромче ори, идиотка! — И на ухо добавил: — Иногда ты да я встречаемся здесь. Можно сведения передавать. Незаметно. Сведения им продаем.

— Какие сведения?

Кассис с высоты своего величия хмыкнул, бросил раздраженно:

— Да маловато ли! Кто бункер прячет. Кто что такое? отчаянно сбывает. Кто нежели приторговывает. Кто во Сопротивлении.

На последнем слове дьявол ес особое ударение, произнеся его пока что тише.

— В Сопротивлении, — повторила я. Попытайтесь понять, что-то сие в этом случае значило в целях нас. Мы были без труда дети. У нас была своя жизнь. Мир взрослых для того нас был равно как дальняя планета, самочки они — на правах инопланетяне. Мы маловато почто понимали на их жизни. И менее всего делов во Сопротивлении — объединение слухам, какой-то организации. Гораздо через некоторое время об этом беда сколько позволено было проведать изо книг равным образом телепередач, хотя тут-то ничто подобного неграмотный было. Тогда во умах существовала полная мешанина, одни слухи сменялись для совсем противоположные, пьяницы во кафушка громко кляли новейший regime, городские бежали ко родственникам во деревню, подальше ото захватчиков, наводнивших города. Единого Сопротивления — тайной армии во понимании народа — в качестве кого такового отнюдь не существовало. Было бесчисленно разных групп — коммунисты, гуманисты, социалисты, да просто-напросто люди, готовые бери самопожертвование, да покамест балабоны, да пьяницы, равным образом соглашатели, равным образом блаженные, да однако они были вызваны ко жизни временем, да во те пора безвыгодный было лажовый армии равным образом никаких особых тайн. Мать говорила что до них вместе с презрением. Считала, который куда как лучше сказать было бы жить, никак не поднимая головы.

Но подле во всем этом слово, произнесенное Кассисом шепотом, внушало благоговейный страх. Оно приступ отзвук во моей страшный для приключениям равным образом драматическим событиям. Вызывало на воображении схватки соперников-бандитов из-за власть, ночные вылазки, выстрелы, тайные сходки, клады, отвагу хуй из себя опасности. В каком-то смысле оно перекликалось от играми, во которые предварительно наша сестра вообще играли, Рен, Кассис равно я, — стрельба картошкой, тайные пароли, домашние святыни. Но буква шутка была покруче, всего-навсего равным образом всего. И ставки повыше.

— Где твоя милость видел сие Сопротивление? — уничижительно буркнула я, притворяясь, якобы его пустозвонство безвыгодный произвели возьми меня никакого впечатления.

— Ну, пока, может, да малограмотный видел, — сказал Кассис. — Поискать надо. Мы да беспричинно ранее столько всякого нарыли.

— Ты безграмотный думай, — вставила Ренетт, — для наших, изо Ле-Лавёз, пишущий сии строки околесица им безвыгодный говорим. Мы сверху своих малограмотный доносим.

Я согласилась, ась? сие было бы отнюдь не по-людски.

— И потом, Анже — сие не насчет частностей мастерство другое. Тут безвыездно сим пробавляются.

Я прикинула на уме равно сказала:

— И ваш покорнейший слуга могу кое-чего разузнать.

— Да слабо тебе! — издевательски бросил Кассис.

Я чуток было малограмотный проговорилась, аюшки? сказала Лейбницу для фрау Пети да ради парашютный шелк, да решила, что-то безвыгодный стоит. Вместо сего спросила Кассиса ради то, что такое? далеко не давало ми покоя со тех самых пор, что симпатия впервой упомянул об их рычаги вместе с немцами.

— Ну а почто они делают, от случая к случаю ваша сестра им до этого времени выкладываете? Расстреливают тех людей? На мир посылают?

— Да кто в отсутствии же, почто после глупости!

— Ну а однако же?

Но Кассис еще меня отнюдь не слушал. Его не заговаривать зубы переключилось бери газетный ларек у церкви напротив; немного погодя стоял темнокудрый мужчина к примеру его парение и, безграмотный отрываясь, глядел для нас. Потом с нетерпением махнул рукой во нашем направлении. Кассис расплатился не без; официантом равно сказал:

— Пошли!

Мы вместе с Ренетт потянулись после ним. Видно, оный малец был обычный Кассиса, — наверное, в соответствии с школе, решила я. Я уловила клочок треп относительно работы во выходные; тупой секундный порывистый смешок. Потом увидела, вроде юнец сунул Кассису во руку свернутую бумажку.

— Ладно, пока, — сказал Кассис, отходя из равнодушным видом.

Записка была ото Хауэра.

Только Хауэр со Лейбницем мирово будто по-французски, пояснил Кассис, сей поры наш брат сообразно очереди читали записку. Остальные — Хейнеман равно Шварц — не без; пятого в десятое, а во Лейбниц, может, аж равно самовольно француз, например, изо Эльзас-Лотарингии, у него равным образом выговор, во вкусе у эльзасцев, гортанный. Было видно, который сия парадокс тешит Кассиса, как бы предлогом капать получи и распишись мозги в некоторой мере французу положительно никак не приблизительно предосудительно.

«Встреча во двунадесять у школьных ворот, — говорилось на короткой записке. — Есть что-то пользу кого тебя».

Ренетт провела пальцами по части записке. Щеки у нее раздражающе пылали.

— Который час? — спросила она. — Не опоздаем? Кассис тряхнул головой:

— Мы а нате велосипедах! Поглядим, сколько с годами у них.

Он старался барабанить сжато.

Когда автор вытягивали наши велосипеды от их обычной стоянки на проулке, автор заметила, во вкусе Ренетт, вытащив с кармашка пудреницу, бегом взглянула возьми себя во зеркальце. Нахмурилась, достала изо того а кармана свою позолоченную помаду, оживила краску нате губах, улыбнулась, покамест подмазала, в который раз улыбнулась. Прикрыла пудреницу. Нельзя сказать, чтоб сие ультра- меня удивило. Еще от первой поездки было ясно, который во городе ее привлекает безграмотный всего-навсего кино. Тщательность, со которой возлюбленная одевалась, внимание, уделяемое прическе, губная помада получи губах, политань — всегда сие неприкрыто на кого-то предназначалось. По правде говоря, меня сие безвыгодный отдельно интересовало. Ничего нового во поведении Рен чтобы меня здесь безвыгодный было. В двунадесять симпатия ранее выглядела шестнадцатилетней. А вместе с этакий замысловатой завивкой равным образом вместе с помадой нате губах могла сойти равно ради девицу постарше. Я сделано замечала, по образу возьми нее поглядывают деревенские. Поль Уриа во ее присутствии столбенел равно лишался дара речи — равно ажно ёбаный старик, равно как Жан-Бене Дарью, которому сейчас почти не сорок, истинно да Огюст Рамондэн, так точно равно Рафаэль с кафе. Парни получи нее заглядывались, ваш покорнейший слуга сие знала. И Рен поглядывала нате них. Едва во школу пошла, тутовник но начались рассказы, от какими мальчишками симпатия немного погодя познакомилась. Сначала был Жюстэн — из такими потрясающими глазами, попозже Реймон, смешивший всё класс, впоследствии Пьер-Андре, который-нибудь умел ходить на шахматы, попозже Гийом, которого шнурки привезли во прошлом году изо Парижа. Оглядываясь назад, автор этих строк могла бы ажно сказать, когда-никогда то есть кончились совершенно сии рассказы. Пожалуй в чем дело? не без; появлением во городе немецкого гарнизона. Я морально отмахнулась с только этого. Понятно, крылся во этом какой-то секрет, лишь секреты Ренетт маловато меня волновали.

Хауэр стоял рядом воротах сверху часах. В дневном свете пишущий эти строки смогла полегче его разглядеть: широкомордый дойч вместе с почитай сносно никак не выражающей физиономией. Он понизив голос буркнул нам кой-как заметно:

— Вверх объединение реке, приближённо минут десять.

И махнул со нарочитой поспешностью, в качестве кого бы шуганув нас прочь. Даже малограмотный оглянувшись получай него, автор — во книга числе равно Ренетт, да сие навело меня в мысль, что-то далеко не Хауэр вещь ее увлечения, — вскочили сверху велосипеды.

Не все прошло равно десяти минут, что да мы от тобой заметили Лейбница. Сначала ми показалось, якобы возлюбленный вне военной формы, только дальше моя особа увидела, что, прямо сбросив куртка да сапоги, симпатия сидит, перекинув коньки посредством барьер надо лукаво бурлящей, бурой Луарой. Приветливо махнув, дьявол поманил нас ко себе. Мы оттащили велосипеды от насыпи вниз, чтоб их было неощутительно от дороги, подошли равным образом уселись вблизи со Лейбницем. Теперь симпатия ми показался моложе, нежели раньше, почти что ровесником Кассиса, пускай бы держался ужас уверенно, что такое? завсегда малограмотный хватало моему брату, наравне некто ни старался. Кассис вместе с Ренетт не проронив ни слова уставились держи Лейбница, аккуратно мелюзга во зоопарке, портик накануне клеткой опасного зверя. Ренетт стала весь пунцовая. Лейбниц, как безграмотный замечая наших пытливых взглядов, улыбаясь, закурил сигарету.

— Вдовушка Пети, — в конце концов произнес он, затягиваясь. — Молодец. — Он зашелся смешком. — Парашютный шелк равным образом счета кое-чего еще: чисто медянка истинный темнокожий рынок, получи и распишись однако вкусы. — Он подмигнул мне. — Отличная работа, Уклейка!

Брат от сестрой на изумлении взглянули получи и распишись меня, да смолчали. Я тоже, меня распирали высокомерие равным образом удовольствие ото его похвалы.

— Мне выпала удачная неделя, — тем но тоном продолжал Лейбниц. — Жвачка, шоколад и… — некто сунул руку во приёмник да вынул сверток, — …вот это!

Этим оказался назальный платочек из кружевами; симпатия протянул его Ренетт. Сестра вяще запылала через смущения.

Потом симпатия повернулся ко мне:

— Ну а ты, Уклейка, твоя милость что такое? бы хотела? — Он усмехнулся: — Помаду? Крем про лица? Шелковые чулки? Хотя, скорее, сие ради твоей сестры. Куклу? Мишку?

Его трепотня звучали ласково-насмешливо, во глазах играли серебряные лучики.

Теперь самое времена было бы сказать, который прозвище гувернантка Пети во всей полноте неумышленно сорвалось у меня не без; языка. Но Кассис так же глядел получи и распишись меня со изумлением, Лейбниц улыбался, равным образом после этого нежданно-негаданно ми во голову пришла идея.

— Рыболовные снасти! — выпалила я, никак не колеблясь. — Настоящие, исправные снасти. — Я помолчала, смотря из вызовом ему стоймя во глаза. — И снова апельсин.


06.

Через неделю автор сызнова встретились от ним возьми томище а месте. Кассис явился, чтоб сообщить, что-нибудь минувшее на «Le Chat Rouget» впредь до поздней ночи играли во рулетку, равно вновь то, что, на ногах у кладбища, подслушал, по образу священник Транкэ обмолвился насчёт тайнике, идеже спрятано церковное серебро. Но Лейбниц слушал его невнимательно.

— Я ес сие секретно с наших, — сказал возлюбленный мне. — Они бы маловероятно ли одобрили, узнав, что такое? сие интересах тебя.

Из-под невнимательно брошенного возьми берегу кителя симпатия достал узкую зеленую холщовую сумку фута на фошка длиной. Подпихнул ко мне. В ней кое-что звякнуло.

— Это тебе, — сказал симпатия мне, застывшей во нерешительности. — Бери.

В сумке была удочка. Не новая, же даже если ваш покорнейший слуга понимала, что такое? отличного качества, бамбуковая, почерневшая ото времени, со поблескивающей металлической катушкой, крутившейся лещадь пальцами послушно, вроде получи и распишись подшипнике. От изумления у меня захватило дух.

— Это… мне? — переспросила я, безвыгодный смея принять за истину такому счастью.

Лейбниц рассмеялся, весело, ото души.

— Тебе, конечно! Рыболов рыболову друг, неужто нет?

Я осторожно, пристрастно провела пальцами согласно удочке. Катушка была прохладная да немножечко маслянистая получай ощупь, мнимый с умыслом смазанная жиром.

— Только держи ее во секрете, поняла, Уклейка! — сказал Лейбниц. — Ни пустозвонство ни родителям, ни друзьям. Ты так-таки умеешь оберегать тайны, правда?

Я кивнула:

— Умею!

Он улыбнулся. Глаза у него были ясные, темно-серые.

— Чтоб поймала щуку, насчет которую ми говорила, идет?

Я опять-таки кивнула, да возлюбленный опять засмеялся:

— Знаешь, получи и распишись экой спиннинг аж немецкую подлодку дозволяется подцепить!

Мгновение автор этих строк приценивающе смотрела возьми него, несложно дай тебе понять, издевается симпатия alias подтрунивает. Он самоочевидно подсмеивался, но, как бы ми показалось, основательно добродушно, несомненно да свою порцион торговые связи дьявол выполнил. Только одно невыгодный давало ми покоя.

— А женщина Пети, — стеснительно основы я, — ей околесица плохого безграмотный будет, а?

Лейбниц вынул из рта сигарету, стряхнул пепел во воду.

— Не думаю, — бросил возлюбленный небрежно. — Если возлюбленная короче поддерживать шлепало из-за зубами. — Тут дьявол резким движением перевел держи меня взгляд, враз безвыгодный выпуская изо полина зрения да Кассиса из Ренетт. — К вам, по всем статьям троим, сие как и относится, ясно?

Мы кивнули.

— Ах да, вишь вновь сколько тебе, — симпатия сунул руку во карман. — Боюсь, придется расчленить возьми всех. Только сам посчастливилось достать.

И дьявол протянул ми апельсин.

Ну по образу затем сего далеко не пойдет вершина кругом. Мы целое были очарованы. Кассис меньше, нежели пишущий сии строки вместе с Рен; наверно, потому, ась? был старше, лишше соображал, до какому острому краю автор сих строк ходим. Ренетт краснела равно смущалась, а я… в чем дело? ж, я, должен быть, была покорена сильнее всех. Началось целое вместе с удочки, так да вдобавок сего было бездна всякого — да его выговор, да ленивые манеры, равным образом его бесшабашность, равно его смех. Да, литоринх возлюбленный был серьёзно неотразим, сие точно, невыгодный в таком случае зачем суетливый, из бегающими глазками сынок Кассиса Янник пытается изо себя изобразить. Нет, Томас Лейбниц был просто загляденье своей естественностью, ажно на понятии диковатой девчонки, вершина у которой забита всяким вздором.

Я невыгодный могла заявить точно, почто во нем притягивало. Рен, наверное, сказала бы — то, что симпатия получи и распишись тебя смотрит равно синь порох малограмотный говорит; alias на правах его зенки меняют краски — ведь серо-зеленые, в таком случае серо-карие — вроде наша река; не так — не то на правах некто ходит, пилотка с грехом пополам сдвинута бери затылок, грабки на карманах, определённо мальчишка-прогульщик. Кассис, наверное, сказал бы, ась? безвыездно труд во его отчаянной храбрости: возлюбленный был способным переехать Луару на самом широком месте не ведь — не то зависнуть выспрь тормашками вместе с помоста Наблюдательного Пункта из безрассудством подростка, которому неведом страх. Он никак не успел сызнова равно шагнуть во Ле-Лавёз, во вкусе вмиг ес для нам подход. Сам уроженец изо шварцвальдской деревни, спирт сыпал прибаутками оборона свою семью, ради сестер равно братьев, оборона близкие жизненные задумки. Он вовек строил планы. Бывало, в отношении нежели бы ни говорит, каждая оборот начинается словами: «Когда рать кончится да автор разбогатею…» Его замыслам отнюдь не было конца. Это был ранний во нашей жизни взрослый, вплоть до этих пор думавший, во вкусе мальчишка, строивший планы, в качестве кого мальчишка, и, может, во конечном счете собственно сие нас ко нему равно привлекало. Он был эдакий же, в качестве кого мы, смотри на нежели дело. Он жил в соответствии с нашим правилам.

На войне симпатия убил одного англичанина равным образом двух французов. Он далеко не делал изо сего тайны, равным образом то, равно как об этом рассказывал, убеждало, в чем дело? выбора у него неграмотный было. После ми приходила во голову мысль, аюшки? посредь убитых им был способным присутствовать выше- отец. Но хоть равным образом сие аз многогрешный была готова ему простить. Я была готова извинить ему все.

Конечно же, сначала аз многогрешный вела себя со оглядкой. Мы встречались вместе с ним уже три раза, двукратно всего не без; ним у реки, единолично крата во кино, идеже были равно другие — Хауэр, короткополый равно рыжеватый Хейнеман равно толстый, тормознутый Шварц. Дважды посылали воспоминания чрез мальчишку у газетного киоска, до сей времени пару однова получали сигареты, журналы, книжки, шоколад равно пакетик вместе с нейлоновыми чулками с целью Ренетт. Дети заурядно вызывают больше подозрений. При них в меньшей мере остерегаются лишнего сболтнуть. Вы даже если никак не представляете, сколько стоит всякого да мы из тобой разузнавали да весь сие передавали Хауэру, Хейнеману, Шварцу равно Лейбницу. Другие солдаты безграмотный стремились от нами общаться. Шварц, по-французски говоривший плохо, временем кидал плотоядные миропонимание держи Ренетт, шепча ей отчего-то сальное сверху своем скрипучем немецком. Хауэр был какой-то наметенный да деревянный. А Хейнеман — какой-то суетливо-нервный, без конца почесывал рыжую щетину, составлявшую основную пай его физиономии. В остальных немцах было несколько пугающее.

Только неграмотный во Томасе. Томас был таковский же, как бы мы. Он сделал ко нам подход, в качестве кого ни одна собака другой. Оно равным образом понятно: матери было безоговорочно далеко не по нас, священник погиб получай фронте, инда особых приятелей у нас безграмотный было, разве а тягот войны пишущий сии строки крепко далеко не испытывали. Мы едва ли ли отдавали себя рапорт на том, почто происходит, легко жили объединение своим понятиям на своем невежественном мирке. Жадная увлечение для Томасу обрушилась получи нас нежданно-негаданно. Не через того, зачем возлюбленный таскал нам шоколад равно жвачку, косметику равно журналы. Нам нуждаться было возьми хоть кому-то выболтать насчёт своих подвигах, чтоб даже неизвестный нами восхищался, чтоб кто наделен соратника во наших секретах, молодого, энергичного, рассказывавшего столько общем увлекательного, который даже если Кассису относительно таком не возбраняется было всего мечтать. И во одночасье автор всё-таки сие получили. Мы были диковаты, в качестве кого утверждала наша мать, а тутовник позволили себя приручить. Должно быть, симпатия от самого основания сие понимал, поелику в чем дело? моментально а вы правы себя повел, привечая нас поодиночке, вьжазывая ко на человека свое особое отношение. Даже равным образом теперь, прости, Господи, моя особа под готова во его подлинность поверить. Даже теперь.

Для верности моя персона припрятала удочку на Сундук Сокровищ. Пользоваться ею приходится было вместе с крайней осторожностью, в такой мере в качестве кого у нас во Ле-Лавёз, если бы позабудешь загородить ставни, часть безвыгодный позабудут приходить ко тебе во окно, а матери да полунамека хватит, чтоб насторожиться. Поль, конечно, прознал, только ваш покорнейший слуга сказала ему, зачем сие донка отца, а со своим заиканием Поль во сплетники малограмотный годился. Но ажно коли отчего-то да заподозрил, Поль держал язычина вслед за зубами, равно мы была ему ради ведь благодарна.

Июль выдался жгучий да отвратный, не без; постоянными грозами, когда-когда багрово-серые тучи исступлённо сгущались по-над рекой. К концу месяца Луара вырвалась изо берегов, течением унесло однако мои волокуша равно ловушки, влага залила кукурузное край Уриа вместе с насилу начавшей желтеться кукурузой только ради три недели давно урожая. В оный месяцочек накрапывает лил около ежедневно, огненный шар не без; треском разрывала небо, равно как безмерный рол серебряной бумаги; Ренетт визжала равным образом пряталась перед кровать, а я вместе с Кассисом, разинув рты, замирали у раскрытого окна, чтоб проверить, уловят ли наши частокол радиосигнал. Головные боли у матери сделались чаще, пускай бы на оный месяцочек аз многогрешный общей сложности дважды, вместе с запасом для следующий, подкладывала цитрусовый мешочек — пополненный кожурой нового апельсина, принесенного нам Томасом. Остальное добавлялось кроме моей помощи, источник нередко мучилась соответственно ночам, а вставая в области утрам, едва ворочала языком равно была мрачнее тучи. В такие день мы думала в отношении Томасе, равно как страждущий что до хлебе насущном. По-моему, равным образом накипь тоже.

Фруктам нашим также нагорело ото дождя. Яблоки, груши равно сливы громадно разбухали, кроме лопались равным образом гнили получай ветвях, а осы набивались на уродливые трещины во таком количестве, почто кроны, наполняясь вялым жужжанием, бурели с них. Мать старалась из всех сил. Она прикрывала своих любимцев с дождя брезентом, только даже если сие никак не спасало. Земля, пропекшаяся равным образом побелевшая возьми июньском солнце, чавкала жижей подо ногами, деревья стояли во лужах воды, с которой гнили выступавшие изо владенья корни. Мать наваливала горой окрест стволов опилки бессистемно не без; землей, же равным образом сие немножко помогало. Плоды падали получи землю, превращая ее во липкое фруктовое месиво.

Мы спасали все, сколько допускается было спасти, наша сестра переваривали недозрелые дары помоны во джем, же было ясно, зачем зерновые довременно погибли. Мать не вдаваясь в подробности прекратила от нами разговаривать. На постоянно сие срок ее сжатые цедильня стянулись бесцветным рубцом, иллюминаторы ввалились. Тик, предвестник ее важнейший боли, нынче примерно малограмотный исчезал, а величина таблеток во банке на ванной комнате таяло быстрей обычного.

Рыночные житье-бытье в настоящее время протекали на безрадостном молчании. Продавали что такое? могли — от зерновыми было кое-как за всей округе, безграмотный осталось сверху Луаре фермера, которого бы миновала беда, — а бобовые, картофель, тыквы равно даже если яйца погубили жара равно дожди, переть нате продажу в отдельности было нечего. Потому я принялись сбывать домашние зимние запасы: консервированные фрукты, сушеное мясо, заготовки с домашней пернатые равным образом тушеную свинину, которую родительница заготовила, когда-никогда во свежий единожды зарезала поросенка. Она впала во отчаяние, каждая аукцион была чтобы нее последней. Порой поверхность у нее был такого типа пессимистичный равным образом безрадостный, что такое? скорей шарахались через нее, нежели выстраивались во очередь, да ми одной приходилось плохо химичить за нее — из-за нас, — а симпатия стояла по образу каменная, вместе с невидящим взглядом равно не без; пальцем, приставленным ко виску, по образу отгроханный курок.

Однажды, когда-никогда приехали держи рынок, наша сестра увидели, почто супермаркет мадама Пети герметически заколочена. Торговец рыбой гувернер Лу рассказал, аюшки? на одиночный классный воскресенье симпатия собрала имущество равно уехала минуя всяких объяснений да невыгодный оставив адреса.

— Это ее немцы, зачем ли? — спросила я, чуточку похолодев.

Мсье Лу раз как-то вот так фунт нате меня посмотрел.

— Ничего ми оборона сие неизвестно, — отрезал он. — Знаю только, ась? неожиданно собралась равно уехала. Про зачем другое сносно безвыгодный слыхал. И коли твоя милость неграмотный дура, в таком случае равным образом твоя милость ботать хоть где безграмотный будешь.

Он смотрел получи меня что-то около насмешливо равным образом неприветливо, почто моя особа сконфуженно извинилась равно попятилась, позабыв близкий роль со обрезками.

К чувству облегчения ото известия, аюшки? фрау Пети неграмотный арестовали, примешивалось странное зрение неудовлетворенности. На какое-то сезон аз многогрешный затаилась, только следом стала неспешно узнавать на Анже да во нашей деревне относительно тех людей, об которых пишущий сии строки кое-что сообщали. Мадам Пети; мосье Тупей, дьявол а Тубо, преподаватель латыни; фигаро изо цирюльни вразрез «Le Chat Rouget», которому приходила полк посылок; услышанный некогда на четвертый день недели у «Palais-Doré» со временем киноискусство болтание двоих мужчин. Удивительно: мысль, который мы, — возможно, вызывая насмешки, а так равно игнорирование у Томаса равным образом его приятелей, — собираем всякую ерунду, меня заботила больше, нежели мысль, зачем наша сестра можем доставить осложнение тому, для кого доносим.

Думаю, Кассис со Ренетт сейчас понимали, по образу обстоит дело. Но девять полет — сие все же далеко не дюжина равным образом отнюдь не тринадцать. Мало-помалу мы стала соображать, почто ни сам за себе с разоблачаемых нами людей невыгодный был арестован равным образом ажно неграмотный подвергнут допросу, по образу ни одно изо названных нами подозрительных мест далеко не было подвергнуто немцами обыску. Даже таинственное выход месье Тубо накатило ясное объяснение.

— Так его старшуха ко себя на Ренн бери свадьбу позвала, — обрадованно сказал гувернер Лу. — Ничего здесь таинственного, киска. Я самовластно вовлечение ему доставил.

Целый месяцок меня изводила помысел относительно мосье Тубо, ото неизвестности гудело на голове, будто бы немного погодя поселился несметное количество ос. Я думала ради это, при случае ловила рыбу, от случая к случаю ставила ловушки, эпизодически наша сестра играли от Полем на перестрелку, эпизодически копали себя землянки во лесу.

Я осунулась. Мать отрицательно оглядывала меня равно заявляла, ась? автор этих строк очень аллегро расту равно что-то сие сказывается получи и распишись моем здоровье. Она повела меня для доктору Лемэтру, тот или другой прописал ми зеленого змия в области стакану корень зла ежедневно, хотя хоть сия средство малограмотный принесла результатов. Мне итак чудиться, лже- всё-таки в меня смотрят, как бы однако об ми говорят. Я вообразила почему-то, что-то Томас со своими приятелями — тайные руки и ноги Сопротивления равным образом почто они остались считанные часы готовы меня разоблачить. Наконец ваш покорный слуга призналась во своих страхах Кассису.

Мы были не без; ним на двоих в Наблюдательном Посту. Снова шел дождь, равно Ренетт, простудившись, осталась дома. Выкладывать ему до этого времени моя особа совершенно безграмотный собиралась, только стоило ми токмо отворить рот, наравне пустозвонство посыпались с меня, наравне хлеб с рваного мешка. Я ни за почто на свете невыгодный могла их унять. В руке мы держала зеленую сумку из удочкой, да на сердцах автор швырнула ее от дерева ниже из первых рук на кусты, да симпатия грохнулась на малинник ежевики.

— Что пишущий сии строки им, сопляки? — орунья мы наравне безумная. — Почему они отнюдь не верят тому, что-нибудь да мы из тобой рассказываем? Тогда на хренища Томас принес ми это, — бешеный поступок на сторону канувшей ниц сумки со удочкой, — ежели моя особа отнюдь не заслужила?

Кассис непонимающе смотрел получи меня.

— Ты беспричинно говоришь, как хочешь кого-то прокатить по-под расстрел, — насмешливо сказал он.

— Да несть же! — сурово сказала я. — Я без труда думаю.

— Чтобы думать, должно голову иметь! — Он произнес сие прежним тоном, свысока, разгневанно да хоть презрительно. — Ты что-нибудь же, считаешь, что-то автор сотрудничаем со ними, чтоб кого-то засажать другими словами сгноить? Вот что твоя милость сие понимаешь!

Он говорил не без; явным возмущением, так ваш покорный слуга чувствовала, сколько за кулисами дьявол польщен. Да, подумала я, не аюшки? иное круглым счетом ваш покорный слуга сие понимаю. Если хочешь знать, Кассис, в частности приблизительно оно да поглощать сверху самом деле. Но промолчала, только лишь плечом повела.

— Ну да наивная а ты, Фрамбуаз! — с гонором произнес муж брат. — Видно, твоя милость да правда сверх меры мала, чтоб встревать на сии вещи.

И здесь мы поняла, в чем дело? хоть спирт вместе с самого основные принципы неграмотный понял. Он соображал быстрее меня, однако перво-наперво да возлюбленный невыгодный ухватил, в чем дело? ко чему. В оный главнейший число на кинолента спирт безоговорочно шелом струхнул, аж вспотел, круглым счетом сухожилие тряслись. И тогда, эпизодически спирт разговаривал от Томасом, пишущий эти строки видела испуг на его глазах. Потом, всего в дальнейшем некто разобрался по-настоящему.

Кассис возмущенно махнул рукой да отвернулся.

— Шантаж! — нелюбезно бросил он, что плюнул. — Неужели безграмотный поняла? В этом по сию пору дело. Думаешь, им там, на Германии, сладко? Думаешь, немного погодя им паче живется, нежели нам тут? Что у их детей совершенно есть, да ботиночки, равно шоколад, равно всякое такое? Думаешь, равным образом им в свою очередь по временам того а безграмотный хочется?

Я огорошенно смотрела получи и распишись брата.

— Да идеже тебе понять! — Я видела, что-нибудь окрысился симпатия никак не держи мое невежество, а в свое собственное. — Там у них те а самые дела, дура! — кричал он. — Они подбирают тутовник всякое барахло, чтоб на дом отсылать. Разузнают, который тута нежели живет, начинай равным образом требуют плату ради свое молчание. Помнишь, зачем спирт сказал для мадемуазель Пети: «настоящий вороной рынок», «на целое вкусы». Думаешь, ее бы попросту круглым счетом отпустили, коли б симпатия примерно кому-то по части ней рассказал? — Дыхание у Кассиса зашлось, на правах как бы спирт то-то и есть расхохочется. — Как же! Ты слыхала, в качестве кого они во Париже из евреями расправляются? Ты оборона лагеря смерти слыхала?

Я опустошенно повела плечами. Ну да, автор этих строк относительно сие слыхала. Но во всяком случае во Ле-Лавёз совершенно казалось капли безграмотный так. Конечно же, слухи вплоть до нас доходили. Но во моем мозгу они что-то связывались со лучом смерти с «Войны миров». Представление в рассуждении Гитлере путалось во моей голове со фильмами Чарли Чаплина, со киношными журналами Ренетт, явь мешалась из вымыслом, слухами, придумками, ежедневные новости сливались не без; бесконечной историей звездных сражений ради пределами далекой планеты красная планета равным образом ночными полетами посредством Рейн, вооруженными бандитами равным образом расстрельной командой, немецкими подлодками равно «Наутилусом», какой-никакой на 00 000 лье около водой.

— Шантаж? — спросила автор тупо.

— Сделка, — уточнил Кассис резко. — Думаешь, честно, если у одних принимать шоколад, кофе, хорошие ботинки, журналы, книги, а у других сего нет? Как твоя милость считаешь, должны они уплатить следовать излишки? Поделиться пускай бы бы самую малость? Ну а ханжи, что мосье Тубо, вруны? Разве они в свою очередь неграмотный должны платить? Что им есть смысл раскошелиться? И ни ложки им следовать сие малограмотный будет.

Похоже, симпатия повторял болтовня Томаса. И в силу того что безвыгодный сообразоваться мы неграмотный могла. Я шатко кивнула. По-моему, сие Кассиса успокоило.

— Это а решительно отнюдь не воровство, — продолжал спирт настойчиво. — То, что такое? получай черном рынке, оно во всех отношениях принадлежит. Я без затей слежу, дабы нам влетело в соответствии с справедливости.

— Как Робин Гуд?

— Вроде того.

Я опять кивнула. Послушать его, эдак следственно до сей времени смело равно правильно.

Удовлетворившись, ваш покорный слуга пошла вынимать свою удочку изо ежевичных зарослей, теша себя мыслью, сколько на конце-то концов мы ее заработала.

Часть третья

забегаловка получи и распишись колесах


0.

Прошло, наверно, месяцев пять, наравне умер Кассис, — годы вследствие три в дальнейшем пирушка истории из Мамусей Фрамбуаз, — да Янник со Лорой снова-здорово заявились на Ле-Лавёз. Было лето, равным образом моя дочурочка Писташ гостила у меня со двумя своими детьми, Прюн [51] равным образом Рикотом, [52] равным образом пишущий сии строки жили счастливо. Детишки бурно подрастали, прелестные, во вкусе да их мать: Прюн — курчавая, вместе с глазками-шоколадками, Рикот — высокий мальчик, щечки равно как персики. И в такой мере бурлили они несерьезно равным образом проказами, что, смотря в них, меня неудержимо, до самого боли во сердце, обдавало во молодость. Клянусь, при случае они приезжали, парение мешок у меня в качестве кого рукой сбрасывало. В в таком случае латона моя особа учила их стараться поймать рыбу, класть закидушки вместе с наживкой, приготовлять сласти изо жженого сахара равным образом торговать вареньице с зеленого инжира. С Рикотом автор сообща читали «Робинзона Крузо» да «20 ООО лье подина водой», а Прюн мы увлеченно врала относительно то, какую необыкновенную рыбу вылавливала, да рассказывала леденящие душу истории ради коварные посягательство Матерой.

— Рассказывали, будто бы неравно ее поймаешь, а следом отпустишь, симпатия исполнит твое заветное желание, так достаточно ее увидеть, несмотря на то бы краешком глаза, равно рядом этом отнюдь не накрыть — тебя ждет хоть сколько-нибудь ужасное.

Прюн заглянула ми во глазищи своими бархатными глазками, уютно пристроив нет слов рту немаленький палец. — Ужасное? Что? — прошептала возлюбленная вместе с замиранием. Понизив голос, автор произнесла зловещим шепотом:

— Смерть, золотко мое. Пусть малограмотный твоя. Того, кого твоя милость жуть любишь. Ну, другими словами единаче горше того. Но весь равно, хоть разве тебе удастся уцелеть, шаммата Матерой склифосовский гнаться за чем тебя прежде самой могилы.

Писташ метнула получи и распишись меня критикующий взгляд.

— Не понимаю, мама, дьяволом твоя милость рассказываешь ей такие истории, — из упреком сказала дочь. — Хочешь, чтоб ей кошмары снились да чтоб симпатия описалась во кроватке?

— Я безвыгодный писаюсь во кроватке! — запротестовала Прюн. Она хищно уставилась сверху меня, теребя ради руку: — Бабуля, а твоя милость видала Матерую? Видала? Скажи, видала?

Тут мы похолодела, жалея, зачем затеяла текущий рассказ. Писташ, резким движением взглянув, потянулась стянуть Прюн у меня вместе с коленей.

— Хватит, безграмотный приставай ко бабушке, Прюнетт. Уже всхрапнуть пора, а твоя милость до этого времени да зубки невыгодный почистила, и…

— Ну, бабулечка, скажи? Ты ее видела?

Я прижала ко себя внучку, равным образом внутренняя боязнь несильно утихла:

— Знаешь, золотко, мы охотилась из-за ней все лето. Как лишь только безвыгодный пыталась ее поймать, да сетями, равно получи и распишись леску, равно плетеной ловушкой, да приманивала. Каждый будень устанавливала, проверяла вдвое во день, от времени до времени да чаще.

Прюн без дураков смотрела получай меня:

— Наверно, тебе ужас хотелось, чтоб симпатия исполнила твое желание, да?

Я кивнула:

— Наверное.

— И твоя милость поймала ее?

Глазки у нее горели. От нее обдавало печеньем да свежескошенной травой, обольстительно теплым, нежным ароматом детства. Старикам нужно, знаете ли, чтоб молодое было рядом, паче вспоминается.

— Поймала, — вместе с улыбкой сказала я.

Широко раскрытые глазки на нетерпении впились во меня. Почти на ушко Прюн спросила:

— И что такое? твоя милость ей загадала?

— Ничего невыгодный загадала, золотко, — неслышно ответила я.

— Так возлюбленная малограмотный поймалась? Я покачала головой:

— Да нет. Я то правда поймала ее.

Теперь да Писташ смотрела получи меня, физиомордия ее было во тени. Прислонив пухлые ладошки ко моим щекам, Прюн с нетерпением спросила:

— И что?

Мгновение мы смотрела бери нее. Потом сказала:

— Я малограмотный бросила ее на воду. Все-таки моя персона поймала ее, а аз многогрешный ее малограмотный отпустила.

Хотя фактически постоянно было отнюдь не совершенно так, сказала пишущий эти строки себе. Это безграмотный в корне правда. И мы поцеловала внучку, пообещав, что-то доскажу эту историю задним числом равным образом аюшки? самоё безграмотный знаю благодаря чего надумала морочить ей старыми рыбачьими бреднями голову бери ночь. И вопреки получи протесты Прюн, мы, уговорами равно болтовней, уломали ее напоследках направить шаги спать. В эту Морана продолжительно еще, при случае на доме поуже безвыездно спали, моя особа малограмотный могла уснуть. Обычно уснуть ми сносно никак не стоило, так получай сей присест многие богослужение автор безграмотный могла отрыть себя покоя, да даже если закачаешься сне ми явилась Матерая на глубинах темных вод, да мы по сию пору тянула, тянула, тянула ее кверху, да якобы ни я, ни симпатия ни следовать что-то неграмотный хотели сдаваться.

В общем, вмале позже сего равным образом появились Янник от Лорой. Началось от ресторана, умеренно этак пришли, во вкусе обычные посетители. Взяли brochet angevin да tourteau fromage. [53] Я помалу посматривала следовать ними не без; мой кухонного поста, однако они вели себя тихо, скандалов никак не устраивали. Переговаривались в среде внешне вполголоса, отнюдь не запрашивали сносно этакого изо винного погреба да бери текущий единожды «мамусей» меня отнюдь не называли. Лора обворожительно улыбалась, Янник был ласков. Оба были чрезвычайно любезны равно во всем чрезвычайно довольны. Мне хоть было мягко отметить, в чем дело? днесь они уж отнюдь не обнимались равным образом безграмотный целовались около всех, равно моя особа инда снизошла маленечко побалакать не без; ними ради мокко от птифуром.

Лора постарела из-за сии три года. Похудела — возможно, на налог моде, что-нибудь ей отнюдь безграмотный шло, — ее букли медного цвета были вкратце острижены равно прилизаны бери голове, по образу шлем. И какая-то возлюбленная стала нервная, в таком случае равно рукоделие чешет себя живот, в духе якобы у нее со временем болит. Янник нате центральный представление приблизительно безвыгодный изменился.

Бодрым голосом сказал, в чем дело? из рестораном у них всё-таки во порядке. Полно денег скопили. Весной собираются бухаться получи Багамы, уж столько полет безграмотный отдыхали вместе. О Кассисе говорили галантно и, наравне ми показалось, не без; искренним чувством утраты.

Мне олигодон показалось, почто пишущий эти строки была для ним несправедлива.

Я ошиблась.

Через пару дней они пожаловали ко ми бери ферму, в духе в один из дней в отдельных случаях Писташ собиралась складывать детей спать. Принесли во всех отношениях нам подарки — конфеты для того Прюн равным образом Рикота, дары флоры для того Писташ. Дочь смотрела нате них не без; натянуто-любезной улыбкой, так, до моим наблюдениям, у нее выражалась антипатия, так те хоть умри углядели во этом выражении некоторую придурковатость. Лора со назойливым любопытством, показавшимся ми отвратительным, рассматривала детей; возлюбленная так равным образом обязанности стреляла глазами во сторону Прюн, игравшей держи полу сосновыми шишками. Янник расположился во кресле у камина. Я чувствовала себя не в своей тарелке на присутствии Писташ, не проронив ни звука сидевшей рядом, да надеялась, который незваные месячные поспешно откланяются. Однако они воочью невыгодный собирались уходить.

— Еда была без затей великолепна, — черепашьим ходом сказал Янник. — Твоя brochet, непонятно, что сие у тебя получается, а непосредственно чудо.

— Нечистоты, — улыбаясь, сказала я. — Теперь столько их сливают на реку, аюшки? рыбка точь в точь всего ими равным образом питается. По-нашему — луарская икра. Очень минералов много.

Лора ошалело уставилась возьми меня. Тут Янник выдал ветром подбитый хохот «хе-хе-хе», равным образом возлюбленная сей же час подхватила.

— Мамуся, во юморе тебе неграмотный откажешь. Хе-хе. Луарская икра. Ну твоя милость даешь!

Но пишущий эти строки заметила, почто насчёт щуке они сильнее невыгодный вспоминали.

Потом заговорили оборона Кассиса. Сперва так, нисколько особенного, вона папаша порадовался бы племяннице равным образом ее детишкам.

— Все твердил, в духе было бы хорошо, даже если б у нас родились детки, — сказал Янник. — Но Лоре присутствие таковский ее занятости….

— У нас впереди уже сила времени, — приблизительно примерно перебила его Лора. — Я однако до данный поры малограмотный старуха!

Я головой покачала:

— Нет, положительно нет.

— К тому но во оный миг требуется было думать, вроде настричь дополнительные фонды до уходу вслед за папой. Он ведь, мамуся, нам едва нуль неграмотный оставил, — сказал Янник, грызя мое песочное печенье. — Все, что-нибудь у него было, купили мы. Даже его дом.

Звучало правдоподобно. Кассис был безграмотный изо тех, кто такой накапливает добро. Деньги утекали у него в лоне пальцев, превращаясь во дым, вернее, перетекали ко нему во брюхо. Пока жил на Париже, всего лишь равным образом знал, что-то себя тешил.

— Мы, понятно, в него безграмотный скупились, — сказала Лора вкрадчиво. — Мы бог любили бедного папочку, правда, chéri? [54]

Янник старательно закивал:

— Как же, куда любили! Как неграмотный любить, такая широкая душа. Ни разу аж неграмотный заикнулся по части своем праве в дом, держи конец всякое. Надо же!

И глянул нате меня, дернувшись по-крысиному.

— Что? Что такое?

Я вскочила со места, с грехом пополам безвыгодный расплескав кофе, из неловкостью чувствуя, ась? возле сидит Писташ равным образом совершенно сие слышит. Я никогда в жизни далеко не рассказывала дочерям ни ради Ренетт, ни ради Кассиса. Они отроду их отнюдь не видели; считали, сколько у меня перевелся ни братьев, ни сестер. И что касается своей матери ваш покорный слуга ни болтовня им никак не говорила.

Похоже, Янник оробел:

— Ведь дьявол же, мамуся, повинен был получить оный дом…

— Мы для вас никак не во претензии, но…

— Он но старший, а соответственно завещанию матери… — Так, минуточку! — Я пыталась удержать визгливые нотки во голосе, же все же взвилась точно, что моя мать, ась? ажно Писташ заморгала. — Я широкой рукой заплатила Кассису из-за нынешний дом, — сказала ваш покорный слуга уж невыгодный приближенно громко. — После пожара остались всего-навсего голые стены, среди безвыездно выгорело, на одни балки торчали. Он бы ни ради сколько после этого обретаться малограмотный смог, согласен равным образом никак не хотел он. Я. заплатила хорошие деньги, больше, нежели могла себя позволить, и…

— Все, все, все. Нет проблем! — Лора сверкнула глазами получи и распишись мужа. — Никто неграмотный утверждает, в чем дело? ваш соглашение неправомерен.

Неправомерен!

Словечко около сделаться самой Лоре: броское, самодовольное, не без; безошибочно рассчитанной подначкой. Я почувствовала, во вкусе мои щупальцы сжали полоска чашки со горячим кофе, бери кончиках проступили розовые пятна.

— Попытайся нас понять. — Это Янник, толстые ланиты лоснятся. — Бабушкино наследство…

Разговор принял отталкивающий с целью меня оборот. Особенно какая жалость ми было оттого, аюшки? быть нем присутствует Писташ равно не без; изумлением ловит каждое слово.

— Да ни одна душа с вам мамаша мою ажно во зенки отнюдь не видал, — энергично перебила мы племянника.

— Не во этом дело, мамуся, — амором сказал он. — Главное во том, аюшки? вам у нее было трое. И ась? имущество было поделено получи и распишись троих. Ведь так?

Насторожившись, ваш покорный слуга кивнула.

— А теперь, эпизодически несостоятельный папа римский скончался, спросим себя: справедлив ли задержанный в лоне вами двумя санкционированный пакт во отношении остальных членов семьи? — Янник произнес сие вне нажима, да штифты у него быть этом блеснули, да в то время моя персона по непредвиденным обстоятельствам злобно выкрикнула:

— Какой эдакий неформальный договор? Говорю тебе, моя особа заплатила хорошие деньги! И бумаги подписала…

Лора положила ладошка ми получи и распишись руку:

— Янник положительно ничто визави вас, мамуся, далеко не имеет!

— Еще чего! — студено сказала я. Пропустив сие мимо ушей, Янник продолжал:

— Просто другие могут подумать, ась? таковой договор, каковой был у тебя от бедным папой, человеком больным да нуждавшимся на деньгах…

Я заметила, в чем дело? Лора следит глазами из-за Писташ, равным образом ругнулась насчет себя.

— …к тому но да невостребованная третья часть наследства, которая принадлежит тете Рен…

Наследство, хранящееся по-под полом на погребе. Десять ящиков бордо, отложенных во оный год, в некоторых случаях симпатия родилась, заложенных свыше плиткой, зацементированных с высоты ото немцев, со временем выросших во цене впредь до тысячи франков равным образом значительнее вслед за каждую бутылку. Скорее сумме — невозвратимо законсервированная коллекция. Черт побери! Вечно Кассис на ответственных случаях отнюдь не умел хранить шлепалка следовать зубами. Я стремительно взорвалась:

— Это по сию пору ей. Я неграмотный притрагиваюсь ко этому.

— Понятно, в чем дело? нет, мамуся. И целое же…

Янник минорно усмехнулся равно стал беспричинно похож получи мои брата, зачем у меня защемило сердце. Я скоро взглянула возьми Писташ: симпатия сидела выпрямившись, застыв держи стуле от каменным лицом.

— …все а не велено невыгодный допустить, сколько тетя Рен вряд ли ли во ее положении может получи и распишись сие претендовать, вследствие чего далеко не считаешь ли ты, почто было бы честно на всех остальных…

— Это всегда принадлежит Рен, — отрезала я. — Я для этому неграмотный прикоснусь. И вас невыгодный позволю, сей поры моя воля. Понятно?

Тут вступила Лора. В этом черном платье, во желтом свете лампы внешность у нее был какой-то болезненный.

— Простите, — сказала она, со значением посмотрев сверху Янника, — да мы вместе с тобой затеяли таковой щебетанье никак не через денег. Разумеется, я малограмотный ждем ото вас, воеже ваша сестра отдавали частный дворец другими словами делянка наследства тети Рен. Если что-то около прозвучало во наших словах…

Я растерянно вскинулась: — Тогда какого штрих весь это…

— У вам опять-таки книга? — перебила меня, сверкнув глазами, Лора.

— Книга?

— Нам папаня рассказывал, — кивнул Янник. — Что твоя милость ему показывала.

— Книга от рецептами, — произнесла Лора нате обалдайс спокойно. — Вы, надо быть, всегда поуже знаете наизусть. Может, дадите нам поглядеть — для время?

— Мы, знамо же, заплатим вслед за все, зачем используем, — поспешил примолвить Янник. — Представь, тогда сие в который раз возродит славное наименование Дартижан.

Уж скорее бы возлюбленный сего имени безвыгодный произносил. Если какое-то момент вот ми боролись смятение, опаска равным образом недоверие, в таком случае с сего «Дартижан» меня нечаянно охватил таковский ужас, что-то аз многогрешный смахнула со стола кофейные чашки, равным образом они разбились абсолютно в отношении терракотовую плитку, положенную матерью. Я видела, как бы чудеса в решете смотрит нате меня Писташ, же смирить личный запальчивость была ранее безграмотный во силах.

— Нет! Ни из-за что!

Мой голос, по образу цвета кармина эрлифтный змей, взметнулся ко потолку маленькой кухни, равно бери момент ми показалось, зачем я, вырвавшись с собственного тела, смотрю держи себя хладнокровно гордо равно вижу неопрятную, востроносую женщину на сером миди да не без; волосами, туго стянутыми в затылке на пучок. Я увидела чужое представление прозрения во глазах своей дочери, затаенную антагонистичность племянника из его женой, равным образом в который раз камни вопиют охватила меня, равно бери миг ваш покорнейший слуга сорвалась.

— Знаю я, аюшки? вы надо! — рычала я. — Не смогли выхлопотать Мамусю Фрамбуаз, нацелились получи и распишись Мамусю Мирабель! Верно? — Дыхание колючей проволокой перехватывало во груди. — Не знаю, что такое? вас Кассис наговорил, только отнюдь не его сие мастерство равно малограмотный ваше. Этого в отлучке больше, умерло. Ее сейчас нет, равно ни графа ваша милость через меня никак не получите, ждите взять сто лет!

Я задыхалась, горловина саднило через крика. Схватив не без; кухонного стола их завершающий гостинец — коробку от льняными платочками во серебряной обертке, — пишущий эти строки не помня себя швырнула им во Лору.

— Забирайте свою взятку! — рявкнула моя особа хрипло. — Можете запихнуть сие себя на задницу, буде угодно, совокупно от вашими парижскими деликатесами, вашими ядреными подливками равно вашим бедным папочкой!

На миг наши от Лорой миросозерцание встретились, равно пишущий эти строки увидела сегодня на них неприкрытую ненависть.

— Что ж, моя особа проконсультируюсь со своим адвокатом, — сказала она.

Меня начал расшифровать смех.

— Вот-вот! С адвокатом! Чего равным образом требовалось ожидать, верно? — Я расхохоталась во голос. — С адвокатом!

Янник попытался ее успокоить, на глазах у него блеснула тревога:

— Но, chéri, твоя милость тогда понимаешь, на правах мы… Лора злобно рявкнула:

— Да чтоб моя особа тебя больше не видел твоя милость бери шишка со своими уговорами!

Я хохотала безудержно, на голос. Черные точки плясали во глазах. Лорины бельма ядовитой шрапнелью стрельнули во меня. Но симпатия взяла себя во руки. Сказала холодно:

— Простите. Вы несложно малограмотный понимаете, вроде сие имеет важное значение ради меня. Для моей карьеры…

Янник пытался, безграмотный спуская от меня настороженного взгляда, стимулировать ее ко двери.

— Никто далеко не собирался, мамуся, тебя огорчать, — затараторил он. — Мы заедем после, в отдельных случаях твоя милость крошку отойдешь. Мы но никак не добро пожаловать у тебя эту книгу насовсем.

Слова падали скользя, наравне рассыпавшиеся карты. Я захохотала громче. Ужас однако сильней охватывал меня, равно даже если при случае они ушли равно вот так фунт осторожно отзвучал на ночи визг шин их «мерседеса», у меня всегда в одинаковой мере ведь да занятие перехватывало на горле, взрывались всхлипы, согласно мере того по образу иссякал моего адреналин, оставляя меня немощную, дрожащую.

Старую.

Писташ смотрела возьми меня не без; непонятным выражением лица. Из спальни выглянула очаровашка Прюн.

— Бабуля? Что случилось?

— Ложись, солнышко, — ахнуть безграмотный успеешь сказала Писташ. — Все хорошо. Все во порядке.

— Почему а бабуля кричала? — опасливо спросила Прюн.

— Нипочему, — звук дочери стал резким, отрывистым. — Марш на постель!

Прюн волей-неволей удалилась. Писташ прикрыла дверь.

Мы сидели молча.

Я знала, что такое? возлюбленная заговорит, в качестве кого исключительно созреет; у меня хватило ума ее невыгодный подгонять. Лицо ее сохраняло вид доброжелательства, же упрямая прожилина на ней постоянно но сидела. Уж я-то понимала; хозяйка такая. Я помыла посуду, убрала. Потом взяла книгу равно притворилась, зачем читаю.

Через какое-то времена Писташ спросила:

— О каком сие наследстве они говорили? Я повела плечами:

— Да так… Кассис делал вид, личиной богач, вишь они равным образом опекали его во старости. Соображать нужно было. Вот равным образом все.

Я надеялась, сколько донька возьми этом вопросы прекратит, же упрямая устройство пролегла у нее среди бровей, равным образом сие неграмотный сулило ни ложки хорошего.

— Я равно далеко не предполагала, в чем дело? у меня глотать дядя, — сказала возлюбленная безо особого выражения.

— Мы примерно безграмотный общались.

Молчание. Видно было, вроде возлюбленная переваривает весь среди себя. Как бы ми желательно остановить петляние ее мыслей. Но аз многогрешный невыгодный знала как.

— Янник огульно во него, — сказала ваш покорный слуга спецухой беспечным тоном. — Смазлив, так сверх царя на голове. И половина вертит им во вкусе ей вздумается.

Тут я, надув манерно губы, изобразила Лору, надеясь родить у Писташ улыбку, да брови у нее только лишь побольше сдвинулись.

— По-моему, они считают, что-нибудь твоя милость его во чем-то надула, — сказала она. — Больного вынудила брать выкуп.

Я сдержалась вместе с трудом. В экой пора злоба — барахольный помощник.

— Вот что, Писташ, — флегматически сказала я. — Ни слову сих людей далеко не верь. Вовсе Кассис отнюдь не был болен. А разве был, так малограмотный тем, насчёт нежели твоя милость думаешь. Пьянство довело его поперед нищеты, спирт бросил жену из сыном равно продал ферму ради долги.

Дочь от любопытством смотрела бери меня, равно ми стоило деятельность малограмотный упасть в крик.

— Послушай, всегда сие было давным-давно. Все кончилось. Брата недостает во живых.

— Лора сказала, поглощать до сейте поры сестра. Я кивнула:

— Рен-Клод.

— Почему твоя милость ми отнюдь не говорила? Я повела плечом:

— Мы не…

— …общались тесно, хочешь твоя милость сказать? — подхватила возлюбленная тихонько равным образом а именно вяло.

Снова в ми зашевелился страх, равным образом автор этих строк сказала резче, нежели желательно бы:

— Уж ты-то сие могла бы понять. Ведь равно ваш брат со Нуазетт особо…

Слишком перед смертью не надышишься автор этих строк прикусила язык. Дочь передернуло, равно ваш покорный слуга ранее проклинала себя ради домашние слова.

— Верно. Но моя особа как например пыталась. Ради тебя.

Черт подери. Как а моя персона упустила, возлюбленная у меня целое понимает. Все сии годы пишущий эти строки держала ее из-за тихоню, средь тем вторая моя дочечка дичала с утра до ночи от дня. Да, Нуазетт спокон века была моей любимицей, только перед нынешнего дня я-то думала, который умею сие скрывать.

Если бы Писташ была Прюн, моя персона бы прижала ее ко себе, хотя без дальних разговоров держи меня сосредоточенно равным образом не май месяц смотрела сонными кошачьими глазами тридцатилетняя подросток от кое-как уловимой мучительной улыбкой получи и распишись губах… Я подумала относительно Нуазетт, что до том, наравне автор изо гордости равно упрямства отдалила ее через себя. Попыталась объяснить.

— Нас разбросало уж бессчетно планирование тому назад. После… войны. Мать была… больна… да наша сестра разбрелись за родственникам. Мы далеко не общались. — Это была полуправда, согласно крайней мере столько могла моя персона произнести Писташ. — Рен уехала, стала… работать… во Париже. Она… симпатия в свою очередь болела. Сейчас возлюбленная во частной больнице поблизости ото Парижа. Однажды моя особа навестила ее, но…

Как сие однако объяснить? Заведение из характерным запахом — вареной капусты, прачечной равно болезней, — ревущие телевизоры на кротких стенах, населенных брошенными людьми, которые хнычут, отказываясь с тушеных яблок, которые подчас орут кореш для дружку из неожиданной злостью и, сдавливая слабенькие кулачки, пихают обидчика для бледно-зеленой стенке. Там был нераздельно особа на инвалидном кресле, до этого времени неграмотный старый, со физиономией, похожей в сжатый, всё во шрамах, булыч равно вместе с вращающимися, полными безнадежности глазами. Он однако кричал: «Мне на этом месте нехорошо! Мне на этом месте нехорошо!» — однако время, доколе автор после этого была, все еще его альт безграмотный логаэд перед с грехом пополам слышного гудения, круглым счетом который аж моя персона перестала пропитаться его горе. Женщина стояла во углу, повернувшись анфас для стене, равным образом рыдала, да ни одна собака невыгодный обращал сверху нее внимания. И вновь одна — во постели, огромное, расплывшееся содержание не без; крашеными волосами, со круглыми белыми ляжками, вместе с плечами, прохладными равно мягкими, на правах новее тесто, мягко улыбалась самоё себе, самую малость бормоча. Только бас был прежний, а то автор бы ни из-за который отнюдь не поверила своим глазам, — баритон маленькой девочки, бубнящей бессмысленные слоги, зеницы пустые да круглые, как бы у совы. Я заставила себя донестись ее руки.

— Рен, Ренетт!

Снова буква вялая улыбка, бездумный кивок, на правах будто бы во своих мечтах возлюбленная королева, а аз многогрешный ее подданная. Она забыла свое название — в такой мере тихонько сказала ми медсестра, — да радикально счастлива; нашла свою «радость», обожает телевизор, особенно мультики, да покамест если играет радио, а ей расчесывают волосы.

— Правда, да у нас случаются сильные приступы, — говорила сестра.

Все кайфовый ми похолодело с сих слов, безобразно жестким да жарким узлом скрутился во животе.

— Мы просыпаемся середь ночи.

Какое странное сие «мы»: наравне будто, какой-то принимая сверху себя свойства остальной женщины, каста способна сжиться на чувства старого, безумного человека.

— А временем наша сестра немножечко злимся, правда?

И возлюбленная ясно ми улыбнулась, юная блондиночка полет двадцати. И во сей час мы со экой насильственным путем возненавидела ее ради утро жизни равно беззаботное невежество, что такое? пусть даже незначительно ли невыгодный улыбнулась во ответ.

И поняла, что-нибудь верно где-то но улыбнулась мы сама, если глядела сверху свою дочь, да после сие возненавидела себя. Сделала пока что попытку умерить ситуацию.

— Видишь ли, — сказала ваш покорный слуга виновато, — моя персона ненавижу осень жизни равно больницы. Я посылала деньги.

Этого беседовать безграмотный следовало. Но бывает, все, сколько ни говоришь, до этого времени невпопад. Мать мирово сие знала.

— Деньги, — с презрением сказала Писташ. — Неужели сие на жизни главное?

Вскоре станция отправилась спать, да сызнова посредь нами на ведь сезон целое разладилось. Через двум недели возлюбленная уехала, чуток раньше, нежели предполагалось, сошлавшись получи измор равно для подготовку ко школе, да аз многогрешный видела, что-нибудь неграмотный во этом дело. Пыталась до сей времени крат или — или двоечка побеседовать со ней, хотя безуспешно. Она по старинке замкнулась, зрение настороженный. Я заметила, который ей приходит несть писем, хотя если на то пошло ни плошки никак не заподозрила. Мысли мои были заняты ничуть другим.


0.

Через малость дней со временем истории не без; Янником да Лорой появилась каста блинная нате колесах. Ее привез гигантский трейлер, припарковав во траве у дороги что присест в противовес «Сгêре Framboise». Из трейлера вышел молоденький юноша на красной от желтым бумажной шапочке. В оный миг автор была занята не без; посетителями равным образом особого внимания малограмотный обратила, поэтому, в некоторых случаях потом в дневное время выглянула изо окна, не без; удивлением увидела, ась? прицеп укатил, оставив у обочины ничтожный фургончик, нате котором крупными красными буквами было написано «СУПЕР-ЗАКУСОН». Я вышла с магазина, чтоб лучше рассмотреть. С виду фургончик был необитаем, а глаза были стянуты тяжелой цепью, в которой висел замок. Я постучала на дверь, хотя ответа никак не последовало.

На соседний с утра до ночи фургон-закусочная открылся. Я обнаружила сие почти на половине двенадцатого, рано или поздно большей частью начинают сплачиваться мои постоянные посетители. Между распахнутыми ставнями возник прилавок, по-над ним раскинулся ферраллитный навес, а вверху тянулась вздержка от цветными флажками, получай каждом с которых значилось слово да ценник — «жареный бифштекс, 07 фр.», «жареная сосиска, 04 фр.» — равно сызнова висела голубки ярких плакатов, рекламировавших «Супер-Закусон», «Большой Классный Бургер» равным образом всякие безалкогольные напитки.

— Похоже, конкуренты появились, — заметил Поль Уриа, появившийся казаться во квадрант первого.

Я неграмотный спрашивала его, аюшки? закажет; спирт спокон века заказывал дежурное парфе равным образом demi. [55] Вообще-то дьявол беда сколько безвыгодный говорит, сидит себя получи своем обычном месте, ест правда нате отойди поглядывает. Я да восприняла сии пустозвонство на правах одну с его редких шуток. Бросила насмешливо:

— Скажете тоже! Уж если, месье Уриа, конкурентом моей «Сгêре Framboise» станется какой-то фургонный промышленник машинным маслом, в этом случае минута ми суммировать кастрюльки равно поедаться отселе подобру-поздорову.

Поль усмехнулся. В оный будень дежурным блюдом были его любимые жареные сардины, а ко ним мои ореховый черный хлеб во корзиночке; некто ел неграмотный второпях и, что обычно, посматривал бери дорогу. Появление закусочной держи колесах словно бы никак не повлияло получи и распишись день посетителей блинной, на последующие двушничек часа моя персона хлопотала получи кухне, а моя официантка Лиз обслуживала клиентов. Когда пишущий эти строки вновь выглянула во окно, у фургона сделано стояли двое, хотя с молодежи, никак не моя клиентура, — дивчина равно парень. В руках у них были кулечки вместе с чипсами. Я повела плечами. Да нехай себе.

На последующий табель их еще накопилась дюжина, одна молодежь, равным образом радиовещание получи и распишись всю мощь гнало какую-то дикую музьжу. Несмотря получи и распишись сильную жару, ваш покорнейший слуга прикрыла янус блинной, же да близ этом жестяные отголоски гитар да барабанов пробивались вследствие стекло, а мои постоянные клиентки Мари Фенуй равно Шарлотт Дюпрэ жаловались держи духоту да влиятельный шум.

На иной будень орда у фургона стала больше, симфоджаз громче, равным образом пишущий эти строки далеко не выдержала. Без двадцати дюжина для подступах ко фургону ваш покорный слуга вмиг окунулась во толпу юнцов. Некоторых узнала, а было целый ряд равным образом городских: девчонки во купальных лифчиках, легких юбочках иначе говоря джинсах, молодое поколение ребята во мотоциклетных бутсах не без; брякающими пряжками да вместе с поднятыми воротниками. Я приметила изрядно мотоциклов, сейчас припертых для стенке фургона; ко парам горелого масла равным образом пива примешивался вонь бензина. Молодая, стриженная подо машинку девчонка из кольцом на ноздре цинически глянула, рано или поздно моя особа подходила для прилавку, равно оттеснила локтем, немножечко безвыгодный заехав ми на физиономию.

— Эй, мамаша, много помимо очереди, — рявкнула она, малограмотный вынимая жвачки из рта. — Че, никак не видишь, национальность ждет?

— А, в такой мере твоя милость ждешь? А я-то думала, наоборот, обслуживаешь, — парировала я.

Девица ошалело уставилась; я, проигнорировав ее, пробилась вперед. Что ни говори, а Мирабель Дартижан выучила своих детей следовать одним словом на кошель далеко не лезть.

Прилавок был высокий; задрав голову, моя особа увидала под из себя молодого парня полет двадцати пяти. Хорош собою на крутом плане, сальные блондинистые волосенки в области плечи, со одной висячей серьгой на ухе — словно бы крестиком. Глаза, пожалуй, равным образом произвели бы получи меня импрессия планирование сороковничек тому назад, же нынче автор ультра- старушка равно жирно будет разборчивая. По-моему, старые время перестали тикать грубо тогда, рано или поздно мужской элемент перестали переносить шляпы. Если басить серьезно, ведь вещь во его физиономии показалось ми знакомым, же в то время ваш покорный слуга никак не через силу заострила получи и распишись этом внимание.

Мое имя, на правах выяснилось, знал.

— Доброе утро, мадемуазель Симон! — сказал возлюбленный игриво-вежливо. — Чем обязан? Могу рекомендовать симпатический burger américain, [56] рискнете попробовать?

Меня разбирал гнев, да моя особа старалась сего далеко не показывать. Судя в соответствии с улыбке, спирт ждал скандала равным образом в корне косой был его выдержать. Я лучезарно ему улыбнулась.

— Не сегодня, благодарю, — сказала я. — Но была бы благодарна, неравно б вам позаботились прикрутить свое радио. Мои посетители…

— Ну, какой-либо разговор! — Все в такой мере гладко, культурно, глазищи сияют фарфоровой голубизной. — Я прямо-таки далеко не предполагал, аюшки? сие кому-то может мешать.

Девица со проткнутым носом у меня вслед за задом с презрением фыркнула. Я услышала, по образу симпатия буркнула своей подружке, таковой но ободранной да во шортах прежде того коротких, ась? из-под них проглядывали мясистые ягодицы:

— Слыхала, по образу симпатия ми брякнула? Слыхала?

Молодой юноша улыбался, равно пишущий эти строки минус радости почувствовала во его улыбке обаяние, понятливость равно уже хоть сколько-нибудь накануне боли, предварительно колик знакомое. Потянулся, подкрутил радио. Золотая цепочка для шее; пятна пота проступают нате серой майке; руки, слишком нежные в целях кухонных дел. Что-то на нем было малограмотный то, нечто было далеко не так, да нахраписто во глубине моей злости зародился страх.

Участливо:

— Так достаточно, учитель Симон? Я кивнула.

— Чтоб вам невыгодный думали, что такое? автор этих строк бурный сосед. Слова были нормальные, только лишь как прежде мы безвыгодный могла вырваться на свободу с чувства, примерно хоть сколько-нибудь невыгодный так, почто засела на его холодном учтивом тоне ноне никак не ультра- явная насмешка. И вишь добившись своего, автор этих строк повернула обратно, символически невыгодный споткнувшись что касается ребордный песчаник почти нажимом молодняка со всех сторон — шелковица их скопилось, следует быть, десяток четыре, а ведь да больше, — гам их голосов засасывал, топил. Я памяти выбралась изо толпы — переносить малограмотный могу вкушать кого-то плечами — и, идучи ко «Сгêре Framboise», услыхала вслед за задом громовой хохот, вроде так сказать недоросль всего только равно ждал, в отдельных случаях ваш покорнейший слуга уйду, чтоб подать голос бери муж счет. Я нелицеприятно оглянулась, так спирт еще стоял ко ми задом да от отработанной легкостью вышлепывал получи предгорье бургер ради бургером.

Ощущение неприятности таково равным образом неграмотный прошло. Я поймала себя держи том, что такое? до сей времени чаще выглядываю с окна, а когда-никогда Мари Фенуй из Шарлотт Дюпрэ, те самые, которые вчерашнего дня жаловались бери шум, безвыгодный явились во свое положенное время, аз многогрешный всполошилась никак не бери шутку. Да кто в отсутствии же, ни аза страшного, убеждала моя особа себя. Подумаешь, общей сложности безраздельно привольный столик. Большинство моих посетителей пришли, вроде всегда. И постоянно но моя персона ловила себя держи том, который нечаянно вместе с некоторым восхищением наблюдаю следовать фургоном-закусочной, вслед за тем, как бы сноровисто возлюбленный орудует, из-за очередью, которая неутомимо выстраивалась у дороги, вслед парнями равно девчонками, уплетавшими питание изо бумажных кулечков равно пластиковых коробочек, сей поры спирт их обхаживал. Похоже, некто со всеми был сейчас получай дружеской ноге. Стайка девчонок — на книжка числе равным образом та, вместе с проткнутым носом, — приклеилась ко прилавку, многие не без; жестянками содовой во руке. Другие из ленивым, апатичным видом стояли рядом, по образу бы эпизодически выставляя для форсу бандитского приманка буфера равным образом повиливая задом. Знаем я сие «невзначай»!

В половине первого мы услыхала с кухни слезы мотоциклов. Жуткий звук, равно как примерно вдруг включились небольшую толику отбойных молотков. Бросив кастрюльку, во которой аз многогрешный помешивала bolets farcis, [57] ваш покорный слуга выбежала получай дорогу. Грохот стоял невыносимый. Я зажала ушки руками, равным образом безвыездно так же барабанные перепонки отдавали резкой болью — вероятно, итог моих бесконечных ныряний на старой Луаре. Пять мотоциклов, которые попервоначалу были прислонены для стенкам фургона-закусочной, пока что пыхтели стойком напротив, сквозь дорогу, равно их владельцы — со тремя девчонками, хватко пристроившимися сзади, — газовали что-то принимать силы, предварительно тем по образу рвануть, стараясь перешибить наперсник дружку по мнению ухарству да грохоту. Я заорала получи них, да хныканье терзаемых двигателей нельзя было перекричать. Юнцы, ошивавшиеся около закусочной держи колесах, смеялись равным образом хлопали на ладоши. Я бешено замахала руками, безвыгодный во силах докричаться, мотоциклисты ехидно махнули на ответ, безраздельно даже, взревев мотоциклом из удвоенной силой, вздыбился держи задних колесах, согласно правилам гарцующая лошадь.

Это просьба длилось минут пять, вслед сие сезон мои грибки успели сгореть, ушки жгло ото звона, да исступление моя еще безграмотный знала предела. Идти возопить ко хозяину фургона поуже было некогда, хоть бы автор ультимативно решила сие сделать, насилу разойдутся мои посетители. Но для тому времени кузов еще оказался заперт, да как например моя персона озверело колотила во ставни, ни одна собака ми никак не открыл.

На последующий с утра до ночи в который раз орунья музыка. Я терпела, до времени могла, впоследствии отправилась шатать права. Народу в дальнейшем уж было ажно больше, нежели вчера, равным образом некоторые, сейчас меня признав, отпускали различные наглые шуточки, ноне ваш покорнейший слуга пробивалась вследствие толпу.

Сегодня ми сделано было далеко не прежде вежливости; глянув получай владельца фургона, моя персона рявкнула:

— По-моему, я условились!

Он широко, можно представить амбарную портун распахнул, осклабился:

— О чем, мадам?

На эту удочку аз многогрешный об эту пору отнюдь не поддалась:

— Нечего свершать вид, который безвыгодный понимаете! Немедленно выключите свою музьжу.

По-прежнему любезно, только от мало-мальски задетым видом за моей яростной атаки симпатия прикрутил радио.

— Что вы, мадам. Я ни капельки малограмотный хотел вы огорчать. Раз ужак пишущий сии строки из вами в настоящее время такие тесные соседи, потребно корешок ко дружке приспосабливаться.

От гнева автор этих строк аж отнюдь не мгновенно уловила беспокойный сигнал. Наконец дошло:

— Тесные соседи? Сколько но ваша милость тогда единаче намерены проторчать?

Он повел плечами.

— Кто знает? — Голос эдакий бархатный. — Сами понимаете, в чем дело? такое свой бизнес, мадам. Это штука непредсказуемая. Сегодня густо, будущее пусто. Как пойдет.

Тревога бахнула набатом, в недрах у меня похолодело.

— Ваш повозка есть расчет на общественном месте, — бездушно сказала я. — Полагаю, полиция, даже если заметит, сей же час вы да турнет.

Парень покачал головой.

— У меня поглощать лицензия поместиться здесь, получи и распишись обочине, — добродушно сказал он. — Все мои документы во идеальном порядке. — Тут спирт взглянул получи и распишись меня вместе с такого типа вежливо-наглой улыбочкой: — Ваши, надеюсь, тоже?

На моем лице отнюдь не дрогнул ни одиночный мускул, только в глубине автор этих строк затрепетала, равно как рыба, выброшенная нате берег. Он вещь знал. От этой мысли на голове банально кругом. Господи, симпатия знает что-то. Я оставила его задание сверх ответа.

— И видишь что, — звук у меня держался молодцом, низкий, резкий. Голос женщины, неграмотный знающей страха. Сердце во подреберье колотилось однако сильней. — Вчера туточки мотоциклисты гул учинили. Если вновь крата позволите своим дружкам встревожить моих посетителей, автор заявлю, что такое? ваша милость нарушаете социальный порядок. Несомненно, во полиции…

— Несомненно, во полиции вас скажут, зачем повинен далеко не я, а самочки мотоциклисты, — в одно идеал время хоть кучеряво подхватил он. — Послушайте, мадам, моя особа стараюсь, вроде могу. Но угрозы равным образом обвинения никак не лучшее урегулирование проблемы.

Я ушла со странным ощущением вины, что мнимый первопричина угроз в частности я, далеко не он. В ту Морана ваш покорный слуга в таком случае равно труд просыпалась, заутро отчитала Прюн из-за то, зачем та пролила молоко, а Рикота вслед то, почто играл на король спорта у самых грядок. Писташ посмотрела бери меня чудеса в решете — вместе с того самого вечера, когда-когда приходили Янник со Лорой, наша сестра почти что никак не разговаривали — равным образом спросила, здорова ли я.

— Здорова, — ахнуть невыгодный успеешь ответила автор этих строк равным образом не проронив слова вернулась во кухню.


0.

В последующие отрезок времени условия приметно ухудшилась. Пару дней музыки слышно никак не было, впоследствии возлюбленная возобновилась, да сызнова громче, нежели прежде. Несколько в один из дней наезжала свора мотоциклистов, и оный и другой крата до чертиков крича моторами подле подъезде да присутствие отъезде, безудержно носясь в соответствии с всей округе на погоне побратим после дружкой равно издавая быть этом протяжные улюлюкающие вопли. Кучка посетителей у фургона положительно далеко не уменьшилась, равным образом вместе с каждым средь бела дня моя персона по сию пору длительнее равным образом длиннее подбирала разбросанные жестянки да бумагу в области обеим сторонам дороги. Что до этого времени поплоше — фургончик стал подвизаться равно в области вечерам, от семи накануне полуночи — соответственно странному совпадению во время работы мой кафе, — равным образом пишущий эти строки первый попавшийся однажды вздрагивала рядом звуке включавшегося генератора, понимая, что-нибудь моей тихой блинной грозит целое паче распутный стритовый разгул. Розовая неоновая гриф надо прилавком гласила: «У Люка: Сандвичи, Закуска, Жареная Картошка», равно ярмарочные благовония кипящего масла, пива равно жарких сладких вафель наполняли приглушенный ночной воздух.

Часть моих посетителей выражала недовольство, порцион нетрудно перестала приходить. К концу недели семеро моих постоянных клиентов общий перестали ко ми ходить, а во проза кафеюшка окончательно пустело. В воскресенье приехало было индивидуальность чирик с Анже, хотя во оный вечеринка рокот был особенно невыносимый, равно они импульсивно поглядывали нате толпу у дороги, идеже стояли их машины, равно почти завершение уехали, отнюдь не запросив ни десерт, ни напиток бодрости и, аюшки? подозрительно, малограмотный оставив ажно чаевых.

Больше этак тянуться неграмотный могло.

В Ле-Лавёз перевелся полицейского участка, однако снедать нераздельно gendarme, [58] Луи Рамондэн, сынок Франсуа, правда, автор особенно от ним обстановка далеко не имела, отчего что такое? дьявол изо тех самых семей. Ему еще ко сорока, ни огонь ни заря женился получай девчонке изо местных, новобрачный развелся, на вид похож нате своего деда Гийома, того самого, со деревянной ногой. Не желательно ми вместе с ним без дальних слов говорить, хотя однако что-то около впопыхах рушилось, куда-нибудь ни кинь — по сию пору клин, который на одиночку ми было поуже невыгодный справиться.

Я рассказала Луи оборона фургон-закусочную. Про шум, для мусор, для моих посетителей, ради мотоциклистов. Он слушал меня снисходительно, на правах что ни есть несовершеннолетний душа старую брюзгу, кивал, улыбался так, в чем дело? у меня цыпки чесались отвесить удар его объединение лбу. Потом стал умиротворенно равно весело, вроде будто бы имеет рукоделие со старой приглушенный тетерей, втолковывать, что, мол, доколе до оный поры не тут-то было такого закона. Что «Сгêре Framboise» имеет смысл возьми главной дороге. Что от того времени, наравне моя персона появилась во деревне, поуже многое отнюдь не так, равно как раньше. Что симпатия может, конечно, побеседовать от Люком, владельцем фургона, только равным образом ваш покорнейший слуга должна обнаружить понимание.

Уж я-то поняла. После видала Луи у фургона, сделано лишенный чего формы; симпатия ворковал из хорошенькой девчонкой во белой майке да джинсах. В одной руке держал жестянку из пивом «Стелла», во второй — сахарную вафлю. Насмешливо улыбаясь, взглянул возьми меня, если пишущий эти строки шла мимо из корзиной вслед за покупками. Но моя особа равным образом бровью безграмотный повела. Мне по сию пору итак ясно.

Дальше обстановка на «Сгêре Framboise» айда не идет в сравнение некуда. Теперь у меня из чего явствует отчасти пусто, аж за субботним вечерам, а получи и распишись неделе на дневные тикалы равным образом того пустее. Правда, остался Поль, постоянный Поль, около своем непременном ежедневном дежурном блюде да demi, да с чистой благодарности ради сие ваш покорнейший слуга стала давать ему пивко бесплатно, пусть бы значительнее одного стакана спирт в жизнь не далеко не просил.

Моя официантка Лиз сообщила, что такое? Люк остановился во «La Mauvaise Réputation», идеже все еще сдаются комнаты.

— Не знаю, отколе он, — сказала она. — Кажется, изо Анже. Заплатил вслед за три месяца вперед, таково что, выходит, резво отселе безвыгодный уберется.

Три месяца! Это но под до самого самого декабря. Интересно, где-то а ли ладно хорош валить его клиентура, в отдельных случаях грянет мороз. Для меня холодные месяцы денно и нощно были мертвым сезоном, ко ми немножко кто именно заходил, зимою в особицу далеко не заработаешь. Теперь, даже если равным образом в будущем таково пойдет, автор этих строк равно последних посетителей могу лишиться. Лето — самая лучшая в целях меня пора, да вслед за солнечные месяцы аз многогрешный по большей части умудрялась накопить столько денег, чтоб во достатке дотянуть вплоть до весны. Но на сие лето… В экий ситуации, горько признавалась моя особа себе, видно, убытков никак не избежать. Правда, сколько-то денег у меня было отложено, однако тем никак не менее требуется да Лиз заработок платить, равным образом во лечебницу для того Рен посылать, да зараза кормить, равно запасы делать, равным образом в топливо, равным образом получай прокат техники. И сезон для носу, придется подсобников нанимать, им платить, ага сборщикам яблок, верно Мишелю Уриа вслед комбайн. Надо бы единаче на Анже равным образом гранула продать, да сидр, чтоб на худой конец один раз перебиться.

Все равно, похоже, придется круто. Тщетно аз многогрешный колдовала вместе с цифрами, прикидывала. Даже из внуками перестала маяться да впервой пожалела, почто Писташ приехала ко ми на сие лето. Она пожила единаче недельку равно уехала, забрав Прюн равно Рикота, равно во глазах ее аз многогрешный читала, что-то веду себя неразумно. Но автор далеко не сумела обнаружить на себя тепла, с целью начинать ей все, ась? у меня сверху душе. Вместо нежных чувств для дочери среди у меня засело несколько жесткое, холодное, твердое равно сухое, что плодовая косточка. Когда автор сих строк прощались, аз многогрешный порывисто ее обняла равным образом отвернулась, невыгодный проронив ни слезинки. Прюн подарила ми охапку цветов, которые собрала получи лугу, да меня снег бери голову обуял яростный страх. Я поняла, что-нибудь стала такая же, вроде моя мать. Внешне суровая, бесстрастная, тишком полная страхов равно тревоги. Мне желательно стегануть щипанцы для дочери, объяснить, что-нибудь возлюбленная тутовник полностью ни близ чем, же неизвестно почему ни за что малограмотный получалось. Мы воспитаны недосказывать с всех приманка чувства. Эту привычку отнюдь не так-то прямо переломить.


0.

Шли недели. Снова да который раз пишущий эти строки обращалась ко Люку, но, исключая издевательски-корректных ответов, ни плошки отнюдь не добилась. И коврижки неграмотный могла избавляться через мысли, ась? черт-те где аз многогрешный его до тех пор видала, хотя идеже именно, спохватиться безвыгодный могла. Попыталась разузнать его фамилию, одновременно сие кое-что подскажет, так во «La Mauvaise Réputation» спирт платил наличными, а эпизодически моя особа пришла туда, кафешка было полностью набито целое теми но приезжими, что-то крутились рядышком фургона-закусочной. Правда, был немного погодя некоторые люди изо местных — Мюрьель Дюпрэ да братья Лелаки из Жюльеном Лекосом, — однако во основном совершенно нездешние, развязного вида девки на фирменных джинсах да купальных лифчиках равным образом парень во мотоциклетных кожаных штанах alias во шортах изо лайкры. Я отметила, почто несовершеннолетний Брассо завел себя благозвучный робот да биллиардный верстак на придачу ко уж имевшимся, видавшим намерение игральным автоматам. Похоже, невыгодный где-то литоринх плохо шла спор на Ле-Лавёз.

Возможно, не сколько иное следственно безличный поддержки аз многогрешный неграмотный нашла. «Сгêре Framboise» находится получи дальнем конце деревни, получай анжейской дороге. Наша усадьба век стояла в отшибе ото всех остальных, равным образом кругом нате расстоянии полукилометра других домов после этого далеко не было. Только храм согласен эстафета побольше не в таком случае — не то в меньшей степени неподалеку; когда-когда на церкви шла служба, Люк старался успокаивать свою публику. Даже Лиз, видевшая, кой порча дьявол нам наносит, находила ему оправдания. Я вновь двукратно заговаривала от Луи Рамондэном, да вместе с таким а успехом дозволяется было перевоплотиться для усатому коту.

Рамондэн стоял для своем: нынешний душа общественной угрозы неграмотный представляет. Если бы нарушил закон, занятие другое. А где-то придется ми помириться вместе с тем, сколько некто ведет свою торговлю бочок по отношению край со мной. Понятно?

Дальше стали случаться равно остальные беды. Началось из малого. Сначала черт-те где держи нашей улице поздненько вечере устроил фейерверк. Потом во двоечка ночи у меня перед окнами резвились мотоциклисты. Рано на ране автор обнаружила, который завалено мусором мое крыльцо, разбито стеклышко парадной двери. Раз в ночь байкер вперся получи поле, идеже у меня зрела пшеница, принялся записывать восьмерки, крутить дальше равным образом сям, так равно занятие нелюбезно притормаживая. Мелочь. Мелкие шалости. С тем может статься безвыгодный свяжешь другими словами но из приезжими, зачем притащились следом. Потом некоторый вскрыл дверка курятника, да тама забралась лиса равно погубила всех моих бурых красавиц пулярок. В одну Морана ваш покорный слуга лишилась десяти кур, отменных несушек. Сказала Луи, по-видимому бы воры да нарушители — сие его дело, так спирт объединение сути меня но да обвинил: дескать, моя персона но равно неграмотный заперла калитка на курятник.

— Может, плита самочки распахнулась ночью? — сказал он, одарив меня такого типа по-крестьянски добродушной равно щедрой улыбкой, во вкусе как бы ото нее одной мои куры способны воскреснуть.

Смерив его взглядом, мы саркастически заметила:

— Запертые двери легко беспричинно малограмотный распахиваются. А чтоб выявить навесной замок, жуть хитрая нужна лиса. Это, Луи Рамондэн, предумышленно учинил какой-то подлец, а тебе денежка платят вслед то, ради твоя милость его нашел.

Глазки у Луи забегали, возлюбленный пробубнил как бы себя по-под нос.

— Что, что-то твоя милость сказал? — вскинулась я. — Со слухом у меня, парень, глубокий порядок, малограмотный обольщайся. Да равно от памятью; ваш покорный слуга инда помню, как…

Тут ваш покорнейший слуга срочно прикусила язык. Я с грехом пополам было малограмотный проговорилась, в чем дело? помню, что его пенсионер дед, дугу на стельку, со обмоченными штанами храпел закачаешься момент пасхальной службы, затаившись во исповедальной кабинке. Но la veuve Simon ни за что-то на свете об этом уметь никак не могла. У меня хоть в глубине похолодело с страха, что-то ваш покорный слуга могу глупой сплетней себя выдать. Теперь ваш брат понимаете, с чего автор этих строк старалась терпеть подальше через всех сих семеек?

Все а Луи почти истечение согласился обозреть мою ферму, лишь нисколько неграмотный нашел, да ми оставалось подалее со во всем управляться на одиночку. Признаюсь, вред кур стала в целях меня тяжелым ударом. Денег, чтоб укупить сызнова таких дорогих, у меня безвыгодный было. К тому а — который скажет, никак не повторится ли такое опять? Словом, пришлось разбирать яйца нате ферме старого Уриа, которой об эту пору заправляла состоит в браке чета соответственно имени Поммо; они выращивали сладкую кукурузу равно подсолнухи, а хлеб продавали перерабатывающему заводу, сколько за пределами объединение реке.

Я понимала: вслед во всем сим стоит только Люк. Понимала, только показать околесица никак не могла, равно сие напрямик сводило меня со ума. Хуже того, пишущий эти строки отнюдь не могла понять, к чему ему по сию пору это, да злобность кайфовый ми нарастала не без; каждым днем.

И гляди моя персона почувствовала, что такое? меня с нее распирает, аюшки? я, как бы переспелое яблоко, вот поэтому и есть лопну. С того самого дня, равно как лиса проникла во курятник, я, чуть-чуть начинало темнеть, дежурила подо окном из дробовиком, и, достоит быть, странное сие было зрелище, разве б кто-либо увидел меня, сторожившую особенный придворный на ночной рубашке, во легком плаще поверху равно не без; ружьем. Я купила новые висячие замки возьми ширинка равным образом держи калитку во загон, автор каждую нокаут стояла держи часах, поджидая незваного гостя. Но ни один человек безвыгодный появлялся. Мерзавец, видно, знал, ась? аз многогрешный его караулю, даже если откудова некто был способным узнать, было непонятно. Мне таким образом казаться, что такое? спирт читает мои мысли.


0.

Очень бойко бессонные ночи ми хорошо аукнулись. Днем ваш покорнейший слуга была рассеянна. Забывала рецепты. Не могла вспомнить, посолила яичница тож нет, да солила наново не ведь — не то невыгодный солила вовсе. Однажды, шинкуя лук, моя персона задремала галерея равно чрезвычайно порезалась и, токмо очнувшись, увидела, сколько изо рассеченного пальца хлещет кровь. Я стала нарушаться для оставшихся клиентах, равным образом на худой конец вербункош в настоящее время гремела чуточку потише да мотоциклисты никак не беспричинно распоясывались, толки еще воочью пошел, благодаря тому что что, исчезнув, мои прежние публика вяще неграмотный вернулись. Правда, на кромешном одиночестве автор этих строк безграмотный осталась. Сохранилось сызнова маленько верных друзей, но, надо быть, равно у меня на крови, равно как у Мирабель Дартижан, засела сия настороженность, буква вечная подозрительность, с каких же щей во деревне мою мама да считали чужой. Я неграмотный нуждалась во жалости. Моя озлобленность отталкивала друзей равно отпугивала клиентов. Злость питала меня, только лишь на ней автор черпала силы.

Поразительно, так вот поэтому и есть Поль разок равно на веки вечные положил всему этому конец. В житейская проза дьявол был моим единственным посетителем, в соответствии с нему позволительно было верифицировать часы, спирт приходил во одно равно так но минута да сидел казаться час, ел да не проронив ни звука смотрел для дорогу, по-под стулом у него безоговорочно лежал его пес. По равнодушию, которое Поль проявлял ко фургону-закусочной, аз многогрешный решила, что-то симпатия глуховат. Даже ми спирт жидко зачем говорил, лишь только «здрасте» равным образом «до свидания».

Как-то крат некто пришел, хотя следовать столик, вроде обычно, невыгодный сел. И ваш покорнейший слуга поняла: самую малость малограмотный так. Это было что крат посредством неделю позже того, наравне лиса забралась на курятник, равным образом ваш покорнейший слуга поуже необычайно устала. Пораненная изнаночная связи у меня была серьезно забинтована, да приходилось выклянчивать Лиз бить пикули пользу кого супа. Я как прежде неуклонно пекла сладкие фабрикаты сама, — ваша милость представьте, удивительно это, избивать тесто, коли одна связи обернута целлофаном? Словом, жуть непросто. Когда я, полусонная, вышла для преддверие кухни, ведь насилу-насилу кивнула возьми лобзание Поля. Он смотрел для меня косо, стягивая беретка равно гася черную сигаретку в отношении притолоку.

— Bonjour, учитель Симон.

Я кивнула, попытавшись вытеснить улыбку. Усталость мерцающей серой пеленой заволокла по сию пору вокруг. Его языкоблудие цепочкой букв втянулись во глухой туннель. Пес поплелся возьми привычное поприще перед столиком у окна, хотя Поль, никак не шевельнувшись, остался торчать вместе с беретом на руке.

— Выглядите плоховато, — произнес некто во своей неторопливой манере.

— Я здорова, — лаконично сказала я. — Просто спала плохо во эту ночь, вона равно все.

— Похоже, невыгодный эту одну, — сказал Поль. — Что, бессонница?

Я буркнула:

— Обед возьми столе. Жаркое изо цыпленка вместе с горошком. Остынет, раздувать отнюдь не буду.

Он полегоньку улыбнулся:

— Вы полоз хоть головой об стену бейся по-семейному со мной, гувернантка Симон. Что людишки скажут?

Восприняв сие наравне очередную с его шуток, автор смолчала.

— Может, нежели могу помочь? — продолжал Поль. — Неладно они вместе с вами обходятся. Кто-то долженствует вступиться.

— Прошу, мсье, безвыгодный утруждайте себя.

После стольких бессонных ночей у меня получи и распишись иллюминаторы мелочёвка навертывались слезы, да хоть за сих скупых дружеских слов ваш покорнейший слуга почувствовала, в духе защипало на глазах. Чтобы малограмотный сработать себя, сказала насухо равно насмешливо, отнюдь не смотря сверху Поля:

— Отлично управлюсь сама. Но Поль никак не отстал.

— Словом, можете для меня положиться, — прямо сказал он. — Хочу, с целью вам знали. Все сие миг я…

Я взглянула в него — равным образом моменталом всегда поняла.

— Не упрямься, Буаз… Я застыла, онемев.

— Не бойся, что ли автор этих строк взять кому-нибудь сказал? Молчание. Ясность пролегла посредь нами растянутой жвачкой.

— Сказал, а?

Я покачала головой: — Нет.

— Ну беспричинно вот, — симпатия ес ход ко мне. — Вечно твоя милость далеко не принимала ни через кого помощи, инда во те годы. — Пауза. — Ты нисколько невыгодный изменилась, Фрамбуаз.

Странно. Я считала, что такое? да.

— Когда догадался? — перед разлукой спросила я. Поль повел плечами.

— Скоро, — коротко ответил он. — Пожалуй, что лишь отведал у тебя kouign amann твоей мамаши.

А может, щуку. Что, никак не забыл я, выходит, добрую старую кухню?

И симпатия паки усмехнулся на домашние обвислые усы — ласково, простосердечно равным образом непереносно грустно.

— Видно, жестоко тебе пришлось, — добавил он. Резь во глазах стала уже нестерпимей.

— Не будем об этом, — отрезала я. Он кивнул:

— Я неграмотный говорун, — всего-навсего равным образом сказал во ответ.

Потом засел после свое фрикасе, когда прерываясь, взглядывая нате меня не без; улыбкой, а каплю спустя пишущий эти строки подсела для нему — на конце концов, никого, в дополнение нас, на блинной сильнее безграмотный было — да налила себя стаканчик «Gros-Plant». Некоторое период пишущий сии строки сидели молча. Потом автор уронила голову бери питание равным образом втихую заплакала. В пустом стоячка слышались всего мои глухие скулеж так точно бряцание ножа об тарелку, на срок Поль автоматично доедал своего цыпленка, безграмотный глядючи получи и распишись меня, никак не говоря ни слова. Но мы чувствовала доброту его молчания.

Выплакавшись, ваш покорный слуга без закуски вытерла моська передником.

— Теперь, кажется, ваш покорный слуга смогу говорить, — сказала я.


0.

Поль умеет слушать. Я рассказала ему то, в чем дело? неграмотный предназначалось ни единой бойкий душе; симпатия слушал молча, кивая промежуток времени через времени. Я рассказала ему оборона Янника да Лору, относительно Писташ да ради то, наравне кроме звука отпустила ее, ради кур, ради бессонные ночи равным образом на правах с гудения генератора на голове у меня предлогом муравьи копошатся. Рассказала насчет домашние страхи после свое дело, следовать себя, из-за особенный милый дом, вслед в таком случае место, которое отвоевала себя внутри деревенских. Сказала, аюшки? боюсь старости равно что-то нынешняя молодость наверное ми чуднее равно круче, нежели были наша сестра во юности, инда близ том, почто нам довелось увидеть в времена войны. Рассказала для приманка сны, относительно Матерую равным образом относительно апельсин, насчет Жаннетт Годэн со змеями. И исподволь почувствовала, на правах озлобление с меня утекает.

Наконец пишущий эти строки умолкла. Стало тихо.

— Нельзя охранять каждую ночь. Изведешь себя, — сказал Поль.

— Иначе нельзя, — возразила я. — Ведь они на первый встречный миг могут заявиться снова.

— Будем стоять на страже по мнению очереди, — просто-напросто сказал он. Вот так.

Теперь, если уехала Писташ со детьми, пишущий эти строки пустила его во гостевую комнату. С ним невыгодный было никаких забот, обслуживал себя сам, самолично стелил себя кровать, лично прибирал вслед за собой. В основном вел себя незаметно, равным образом однако но ваш покорный слуга чувствовала его присутствие, спокойное, ненавязчивое. Оказывается, бесплодно моя персона во всякое время держала его после черепаху. На самом деле что у него выходило ажно быстрей, нежели у меня: во всяком случае то-то и есть симпатия на конце концов нащупал логичность посреди фургоном-закусочной равно сынком Кассиса.

Две ночи пишущий сии строки охраняли жильё ото взломщиков — Поль вместе с двух перед шести утра, моя персона — вместе с десяти вечера перед двух ночи; да аз многогрешный уж чувствовала себя основательно отдохнувшей, способной выстоять. Поддерживало да то, что такое? моя персона никак не одна, почто лакомиться подле кто-то. Понятно, едва без дальних разговоров соседи принялись судачить. В таком месте, на правах Ле-Лавёз, синь порох не дозволяется скрыть, равно ранее числа народу прознало, ась? Поль Уриа забросил свою хижину у реки да перебрался для вдовушке. Едва аз многогрешный входила на магазин, толки с годами стихали. Почтальон, завозя письма, ми подмигивал. Кое-кто поглядывал получи и распишись меня косо, например, настоятель да его шатия-братия с воскресной школы, а во основном сыны Земли тихонько равно покровительственно посмеивались. Луи Рамондэн как бы сказал, что-нибудь вдовуха последнее пора чудит равным образом теперь, мол, обоснованно почему. Как ни странно, сверху пора ко ми вернулись многие изо прежних посетителей, возможно, чтоб зримо убедиться, в чем дело? слухи невыгодный бесплодная болтовня.

Я внимания невыгодный обращала.

Фургон, ясно же, никуда неграмотный делся, гам равным образом беспокойство, доставляемые этой публикой, безграмотный унялись. Я прекратила попытки увестить Люка; имевшаяся на наличии держава смотрела держи совершенно через пальцы, в силу того что нам не без; Полем оставалось рассчитывать всего только нате себя. Мы занялись расследованием.

Теперь Поль любой сутки пил свое demi на «La Mauvaise Réputation», идеже без устали околачивались мотоциклисты равно городские девчонки. Расспрашивал почтальона. Нам помогала пока что да моя официантка Лиз, пусть даже возле том, сколько ми пришлось возьми зиму отступиться ото ее услуг. Она посвятила во наше ремесло своего младшего брата Вьяннэ, да сегодня шишка на ровном месте на Ле-Лавёз никак не был окружен стольким тайным вниманием, что Люк. И смотри в чем дело? автор сих строк обнаружили.

Он был парижанин. Переехал на Анже полгода назад. Имел деньги, равно немалые, швырял с правой стороны равным образом налево. Никто его фамилии доколь малограмотный знал, правда, симпатия носил перстенек со печаткой равно не без; инициалами «Л. Д.». Приглядел себя после этого пару девчонок. Разъезжал возьми белом «порше», некоторый держал получи заднем дворе «La Mauvaise Réputation». В целом снискал для себя симпатии, возможно, тем, аюшки? расточительно угощал зашибающий народ.

Пока немножко в целях решения проблемы.

Затем Поль предложил обглядеть фургон-закусочную. Я, конечно, еще сие проделывала равным образом раньше, да и то Поль подождал, сей поры фура закроется, а его властитель благословенно перебазируется во стрип-бар «La Mauvaise Réputation». Фургон был закрыт получай всегда замки ну да до этих пор получи висячий, а позадь оказалась металлическая табличка из регистрационным номером равно контактным телефоном. Мы просмотрели за адресной книге боец телефона равным образом обнаружили, сколько это… харчевня «Aux Délices Dessanges», проезд -де Ромарэн, Анже!

Могла бы равным образом сначала догадаться.

Янник из Лорой малограмотный способны таково мелочёвка отступиться через возможного источника прибыли. Теперь, узнав пусковой пункт, пишущий эти строки бойко сообразила, с чего ми мгновенно показалось знакомым образина сего парня. Тот а только-только зоркий нос, умный, вразумительный взгляд, выпуклые скулы: Люк Дессанж — братец Лоры.

Первым поползновением было немедля утвердить во полицию — отнюдь не нашему Луи, а мчаться на Анже, — сказать, сколько возьми меня наезжают. Поль отговорил.

Мягко объяснил, что такое? доказательств нет. Без доказательств околесица свершить нельзя. Люк прямиком никакого закона отнюдь не нарушал. Вот когда захватить его от поличным, тут-то — конечно, да оный был усердствовать осторожен, чрезвычайно хитер. А родственнички только лишь равным образом ждут, чтоб автор этих строк сдалась, равно между тем на требуемый одну секунду — шелковица наравне тутовник равно со своими условиями:

— Мы вместе с радостью поможем вам, мамуся! Сделаем все, что такое? во наших силах. Кто прожитое помянет…

Я напрямую рвалась разоряться на автобус, двинуть во Анже, увидеть их на их логове, облажать во глазах друзей равным образом клиентов, рассказать бери огулом свет, чтоб весь знали, аюшки? они подстрекатели да шантажисты, — так Поль сказал: следует выждать. Нетерпение да злинка сейчас стоили ми более половины моих клиентов. И впервинку на жизни пишущий эти строки согласилась ждать.


0.

Через неделю они самочки пожаловали.

Это содеялось во выходной день, равно видишь ранее три недели, по образу моя блинная была закрыта в соответствии с воскресеньям. Фургон-закусочная в свою очередь отнюдь не работал — симпатия из точностью до самого минуты повторял мои склянка работы, — автор сих строк от Полем сидели закачаешься дворе, подставив ланиты последним лучам осеннего солнышка. Я читала, а Поль — некто равным образом сейчас, наравне во прежние годы, любителем чтения безвыгодный был — просто, равно как видно, довольствовался праздным сидением да ведь эпизодично в меня поглядывал, как бы как правило добродушно, ненавязчиво, в таком случае стругал какую-нибудь деревяшку.

Услышав стук, ваш покорный слуга пошла размыкать калитку. Передо мной стояла Лора, деловая, во темно-синем, а паровозиком нее — Янник во угольно-черном костюме. Зубы во улыбке напоказ, во вкусе фортепьяно пианино. У Лоры на руках было громадное пересадок во горшке, из красно-зелеными листьями. Дальше порога ваш покорный слуга их неграмотный пустила.

— Кто-нибудь умер? — спросила моя особа холодно. — Я, например, нонче жива, невзирая в безвыездно ваши подлые старания.

Лора расстроенно поджала губы:

— Но, мамуся…

— Никаких тебе «но, мамуся»! — стремительно оборвала моя особа ее. — Мне балдеж известны ваши грязные шантажистские фокусы. Правда, они никак не срабатывают. Умру, однако вы никак не позволю надавить изо меня ни гроша, где-то что-то скажи своему братцу, чтоб сворачивал свою зашкваренную телегу да убирался отсюда. Мне ясно, на какого хрена симпатия явился, равным образом коли вам сие отнюдь не прекратите, то, клянусь, пойду на полицию равным образом основательно расскажу, который ваш брат тута учиняете.

Янник, открыто встревоженный, начал мемекать какие-то извинения, хотя Лора была сбита покруче. Изумление бери ее физиономии продержалось безграмотный больше десяти секунд, уступив помещение жесткой, холодной усмешке.

— Я за единый вздох поняла, зачем ей кризис миновал произнести совершенно напрямик, — заметила она, гордо взглянув бери мужа. — Все сии глупости ни вам, ни нам ни для чему. Я уверена: равно как только лишь автор весь разъясню, вам поймете, что такое? некоторое синергизм нам обоюдно выгодно.

— Валяйте, разъясняйте, — сказала я, скрестив для грудь руки, — всего лишь детородный орган моей матери принадлежит ми равным образом Рен-Клод, ась? бы после этого ни наговорил вас выше- братец. И малограмотный по отношению нежели тогда разговаривать.

Лора одарила меня щедрой, полной ненависти улыбкой:

— Неужели, мамуся, ваша милость считаете, зачем нам нужно сие наследство? Ваши жалкие деньги? Боже избави! Как чрезвычайно ваша сестра что до нас думаете.

Внезапно моя персона увидела себя их глазами: старушонка во грязном фартуке; темные, что сливы, глаза; зачесанные отворотти-поворотти равным образом туго стянутые бери затылке волосы. Ощерилась бери них, на правах вспугнутая собака; хозяйка к верности ради дверную ручку держусь. Дыхание сперло, во горле будто бы стланик терновника.

— Правда, особой свободы на деньгах у нас нет, — признался Янник. — Ресторанное деятельность без дальних разговоров безвыгодный бери подъеме. Статья во «Hôte & Cuisine» немного зачем дала. И у нас проблемы с…

Лора взглядом заставила его умолкнуть.

— Мне собственнолично денежки отнюдь не нужны, — повторила она.

— Знаю я, который тебе нужно, — отчетливо сказала я, стараясь умолчать свою беспомощность. — Рецепты моей матери. Но тебе моя персона их безвыгодный дам.

Лора, так же улыбаясь, смотрела получай меня. Я поняла: малограмотный токмо рецепты ей понадобились, да апатический колтун застрял у меня на горле.

— Не дам… — на честном слове слышно выдохнула я.

— Альбом Мирабель Дартижан, — либерально сказала Лора. — Ее личные записи. Ее мысли, ее рецепты, ее тайны. Это бабушкино достояние равным образом принадлежит во всех отношениях нам. Преступно навек сокрыть его ото всех.

— Нет!

Слово грянуло неистово, личиной полдуши со на вывеску вырвало. Янник отступил получи шаг, уступив поле Лоре. Я задыхалась, в духе рыбка вместе с дюжиной крючков во глотке.

— Послушайте, Фрамбуаз, ваша сестра но отнюдь не можете бесконечно трепать на себя эту тайну, — менторски сказала Лора. — Просто невероятно, что-то вплоть до этих пор миздрюшка неграмотный догадался. Мирабель Дартижан, — симпатия раскраснелась, с похорошела с возбуждения, — одна изо самых загадочных равно необъяснимых преступниц двадцатого века. Ни со того ни вместе с этого убивает молодого солдата, впоследствии наплевательски взирает в то, в качестве кого половину населения деревни каратели из-за сие расстреливают, дальше просто, невыгодный вдаваясь на объяснения, исчезает.

— Все отнюдь не так! — машинально вырвалось у меня.

— Так скажите же, как бы целое было! — наступала Лора. — Я вы изумительный во всем стану помогать. Это такая уникальная случай влезть во глубина тайны, аз многогрешный предвижу, может выйти потрясающая книга.

— Книга? — изумленно повторила я.

— А сколько вам так, собственно, удивляет? — сделано неудовлетворенно вскинулась Лора. — Я думала, ваш брат весь поняли. Сами сказали…

Язык у меня как прилип ко небу. С трудом ваш покорнейший слуга произнесла:

— Я решила, ваша милость следовать рецептами охотитесь. Из ваших слов выходило, что…

— Нет же! — Лора со досадой тряхнула головой. — Мне нужен цельный альбомчик ради моей книги. Вы что ли невыгодный читали мою брошюру? Разве вас неграмотный во курсе, что-то меня интересует каста тема? И рано или поздно ото Кассиса наша сестра узнали, который Дартижан просто-таки наша родственница… Бабушка Янника… — Она осеклась, сжала мою руку. Пальцы у нее были длинные да холодные, ногти перламутрово-розовые, такие а губы. — Мамуся, ваш брат одна остались с ее детей. Кассис умер. Рен-Клод невменяема.

— Вы да ее посетили? — спросила ваш покорный слуга во лоб. Лора кивнула.

— Ничего отнюдь не помнит. Чисто растительное существование. — Она скривила губы. — Да да на Ле-Лавёз последняя чулочная игла в колеснице ни плошки путного безграмотный знает. Если равным образом помнят, никак не говорят.

— Откуда такая осведомленность?

Ярость сменило холодящее душу прозрение: всё-таки куда хуже, нежели моя особа подозревала. Лора повела плечами.

— От Люка, естественно. Я попросила его заехать сюда, сорвать голову кое-какие вопросы, напоить пару-тройку старых пройдох, ну, самочки понимаете. — И взглянула бери меня испытующе, не без; вызовом: — Вы а заявили, якобы всегда вы ясно!

Я кивнула молча, потрясенная, неграмотный на силах промолвить ни слова.

— Признаюсь, ваша милость умудрились промучиться дольше, нежели допускается было вообразить, — продолжала Лора вместе с некоторым восхищением. — Никому равным образом на голову отнюдь не пришло, ась? ваша сестра ни капельки далеко не скромная la veuve Simon, туземка Бретани. Здесь вам даже если почитают. Вы постарались сверху славу. Никто ни плошки неграмотный заподозрил. Даже дочери своей нуль безграмотный сказали.

— Писташ? — нелепо вырвалось у меня; автор этих строк да говорила, равно соображала, безошибочно в сне.

— Я черкнула ей пару писем. Думала, возлюбленная знает отчего-то оборона Мирабель. Но оказывается, вас никогда в жизни ей ничто никак не рассказывали, так?

Господи, Писташ! Почва ускользала из-под ног, одно неверное общее направление — да грянет последний обвал, да в который раз рухнет мир, какой ваш покорный слуга считала устойчивым.

— Ну а вторая ваша дочь? Давно у вам вместе с нею были контакты? Она что-нибудь знает?

— Ты никак не имеешь права, никак не имеешь права, — пустозвонство прозвучали едко, в духе соль, заполнившая ми рот. — Тебе отнюдь не понять, почто как видим интересах меня текущий дом, каста деревня. Если узнают…

— Ладно, ладно, мамуся! — У меня сейчас невыгодный было сил отпихнуть ее, а Лора ранее обнимала меня следовать плечи. — Мы, понятно, вашего имени неграмотный упомянем. И пусть даже даже если оно всплывет — а вы придется замириться со мыслью, что-то такое может случиться, — тут-то автор сих строк подыщем вы чтобы жилья другое место. Получше этого. В ваши годы приблизительно тож или еще далеко не пристало пребывать на таком старом ветхом доме. Кошмар! Тут даже если нормального туалета нет. Мы подыщем вы приличную квартирку на Анже. Ни одного репортера ко вас далеко не подпустим. Что бы вам об нас ни думали, да мы не без; тобой станем в отношении вы заботиться. Мы но отнюдь не уроды какие-нибудь. Мы хотим, дай тебе вас но было лучше.

С заумно каким ветром занесло взявшейся против воли пишущий эти строки отпихнула Лору с себя:

— Нет!

И тута насквозь пелену по меня дошло, зачем тогда Поль, который некто в молчании имеет смысл следовать моей спиной, равным образом если на то пошло насквозь моего ужасть проросло равно расцвело пышным цветом злорадное ликование. Я отнюдь не одна! Теперь близко со мной Поль, моего убедительный друг.

— Подумайте, мамуся, как-никак сие а во интересах всей семьи!

— Нет!

Я шагнула, так чтобы застлать дверь, а Лора уперлась во разрез своим высоким каблуком:

— Нельзя таиться вечно!

Тут будущий шагнул Поль. Он говорил спокойно, не торопясь с паузами слова, тоном человека, в таком случае ли во полном согласии от самим собой, ведь ли хоть сколько-нибудь заторможенного.

— Вы что, никак не слышали, зачем сказала Фрамбуаз? — произнес симпатия не без; сонной улыбкой, а ми подмигнул; тутовник меня захлестнула теплота ко нему, согласен приближенно внезапно, в чем дело? весь злинка исчезла. — Если ваш покорный слуга согласно правилам понял, безвыгодный нужна ей каста сделка. Так?

— Это снова кто? — изумилась Лора. — Что спирт на этом месте делает?

Поль улыбнулся на противоречие своей доброй, сонной улыбкой. И прямо сказал:

— Друг. Самый старый.

— Фрамбуаз! — потянулась Лора по вине плеча Поля. — Подумайте надо нашим предложением. Подумайте, наравне сие важно. Иначе наш брат бы ко вас никак не обратились. Подумайте.

— Подумает, будьте уверены! — благодушно сказал Поль да закрыл дверь.

Лора неотступно принялась стучать во янус снаружи. Но Поль задвинул щеколду равно пользу кого верности цепочку накинул. Через толщу дерева пробивался крикливым зудением бас Лоры:

— Фрамбуаз! Одумайтесь! Я велю Люку уехать! Все горазд опять двадцать пять вроде прежде! Фрамбуаз!

— Кофе? — спросил Поль, направляясь на кухню. — От него, понимаешь, легчает.

— Ишь какая! — сказала моя персона дрожащим голосом, кивнув получай дверь. — Вот негодяйка!

Поль повел плечами.

— Да Князь мира вместе с ней, — по простоте сердечной сказал он. — Отсюда ее безвыгодный смерть до чего слыхать.

У него безвыездно было просто, равно я, выдохшись, подчинилась; возлюбленный принес ми пламенный угольный кофеек со сливками, корицей равно сахаром равно обломок черничного лодка вместе с кухонного стола. Я ела да пилочка молча, да прогрессивно задор опять вернулся ко мне.

— Она невыгодный отступит, — произнесла ваш покорный слуга со временем долгого молчания. — Так иначе если хорош держи меня наседать, доколь отнюдь не сдамся. И позднее симпатия поймет, что такое? тайны ми ранее безвыгодный удержать. — Я приложила руку ко лбу, ломило голову. — Понимает, отнюдь не вовек а ми упорствовать. Это дилемма времени. Долго круглым счетом безграмотный протянется.

— Так твоя милость зачем же, капитулируешь? — спросил Поль спокойно, вместе с некоторым любопытством.

— Нет! — отчетливо ответила я. Он развел руками.

— Тогда что городишь ерунду? Куда ей накануне тебя. — Тут по какой-то причине дьявол покраснел. — Сама знаешь: буде захочешь, найдешь, наравне их одолеть.

— Одолеть? — Я чувствовала, что такое? вскинулась сварливо, как бы мать, а шиш от из себя поделать отнюдь не могла. — Кого? Люка Дессанжа равно его дружков? Лору вместе с Янником? Еще двух месяцев отнюдь не прошло, а они сделано пустили подина подпорка по сию пору мое хозяйство. Раз вступили получи и распишись текущий путь, им только лишь да остается, почто первым делом равным образом вперед, а ко весне… — Я на отчаянии махнула рукой. — А неравно у них языки развяжутся? Ведь несть малограмотный надо… — Слова душили меня. — Всего-то охарактеризовать прозвище моей матери. Поль покачал головой.

— Не думаю, почто они получи и распишись сие пойдут, — бестревожно сказал он. — Уж токмо невыгодный сейчас. Им нужна зацепка, чтоб торговаться. Знают, нежели тебя шантажировать.

— Кассис безвыездно разболтал, — изнеможденно сказала я. Поль пожал плечами:

— Это ранее неважно. До поры они тебя оставят на покое: неожиданно твоя милость одумаешься, неожиданно удастся тебя убедить. Им нужно, чтоб твоя милость самоё согласилась, по части доброй воле.

— И что? — опять-таки закачаешься ми встрепенулась прежняя злость. — И какое количество сие продлится? Месяц? Два? Что позволяется совершить из-за банан месяца? Да ми возьми хоть общий годочек ломай голову, совершенно равняется ни прежде почему не…

— Неправда. — Поль произнес сие ровно, минуя тени упрямства, вынимая с нагрудного кармана единственную, смятую сигаретку да чиркая спичкой что до немалый палец. — Стоит зачем тебе задумать, неизбежно сделаешь. Так денно и нощно было. — Тут спирт глянул нате меня сверх огонька своей сигареты да улыбнулся крошечку грустной своей улыбкой. — Как тогда, помнишь? Поймала как-никак Матерую, а?

Я замотала головой:

— Тогда — капли другое дело!

— А по-моему, ужас схоже, — сказал Поль, затягиваясь едким дымом. — Прими сие ко сведению. Охота получай рыбу, симпатия многому во жизни учит.

Я обескураженно взглянула бери него. Он продолжал:

— Возьми эту Матерую. Ведь посчастливилось а ее выследить тебе, а чище никому.

Я задумалась, вспоминая себя на приманка девять лет.

— Я для реке присматривалась, — сказала автор этих строк в дальнейшем молчания. — Изучала ухватки старой щуки, идеже возлюбленная кормится, чем. И ждала. Мне повезло, всего только равно всего.

— М-да… — Снова вспыхнул огонек сигареты, Поль выпустил смрад с ноздрей. — Представь, что-нибудь нынешний Дессанж — рыба. Ну? — Тут возлюбленный усмехнулся. — Выясни, нежели кормится, определи верную наживку, равно дьявол твой. Что? Не так?

Я смотрела для Поля. — Что, говорю, безграмотный эдак разве?

Может, равным образом так. Узкий седовласый лучик надежды сверкнул на моей душе. Может быть.

— Стара я, ради сражаться, — сказала я. — Старая стала, устала.

Поль прикрыл своей заскорузлой потемневшей ладонью мою руку да со улыбкой сказал:

— Для меня — нет.


0.

Конечно, возлюбленный прав. Рыболовство — отличная рассадник жизни. Помимо всего, Томас равным образом этому меня научил. В год, если пишущий сии строки подружились, наш брат бог не обидел разговаривали. Иногда присоединялись Кассис со Рен, равно в то время совещание переходил бери предметы мелкой контрабанды: жвачка, шоколадка, баночка крема интересах Рен, апельсин. Похоже, у Томаса имелся неисчерпаемый провизия сих прелестей, равным образом спирт раздавал их вместе с небрежной легкостью. Тогда возлюбленный упорно являлся один.

После разговора не без; Кассисом на нашем прибежище в дереве моя особа поняла, ась? у меня со Томасом весь однозначно обозначилось. У нас были приманка инструкция — неграмотный дурацкие, навязываемые нашей матерью, а простые, понятные равно девятилетнему ребенку: век начеку; самовольно себя голова; равные внутренние резервы для того всех. Мы трое поуже столько времени слонялись беспризорниками, что такое? для того нас было неописуемым, и так равным образом тайным, счастьем приход нового наставника — взрослого, олицетворявшего лицом порядок.

Помню, некогда наша сестра на троих его ждали, а Томас опаздывал. Кассис как и прежде звал его «Лейбниц», а я из Рен сейчас исстари звали до имени. В оный число Кассис был какой-то легковозбудимый равным образом угрюмый, уединился, сидел сверху берегу, кидал на воду камни. Утром у них вместе с матерью вышла шумная бой сообразно какому-то ничтожному поводу:

— Был бы жив отец, твоя милость бы никак не посмел со мной беспричинно разговаривать!

— Был бы жив отечественный отец, некто бы лишь только тебя равно слушал!

От ядовитого ее языка Кассис, на правах всегда, сбежал с дома. У него во хижине нате дереве хранилась отцовская охотничья куртка, равно возлюбленный сидел нахохлившись, завернувшись на нее, в духе бэу апачи на одеяло. Если Кассис на отцовской куртке — сие малограмотный ко добру, равно ты да я от Рен его безвыгодный трогали.

Вот где-то дьявол равным образом сидел у реки, если пришел Томас.

Томас за единый вздох всегда заметил и, неграмотный говоря ни слова, присел только-только недалеко получи и распишись берегу, дальше объединение течению.

— С меня хватит! — в конечном счете бросил Кассис, невыгодный смотря получи и распишись Томаса. — Я сейчас никак не ребенок. Мне лихо четырнадцать. Хватит, наигрался.

Томас снял армейскую шинель, кинул Ренетт, чтоб пошарила по части карманам. Я лежала сверху животе получи берегу равно следила из-за происходящим.

Кассис продолжал:

— Комиксы, шоколадки, всякая дребедень. Война идет. А шелковица бредятина одна. — Он раздражающе поднялся. — Глупости. В проказа играем. Отцу моему голову снесло, а тебе, чистоплюю, взять бы хны.

— Ты таково думаешь? — отозвался Томас.

— Я думаю, зачем твоя милость мутный бош! — рубанул Кассис.

— А неужто пойдем, — сказал Томас, вставая. — Девочкам быть здесь, ясно?

Рен как собака обрадовало, который позволяется сколечко приятно перелистывать глянцевые журналы, извлеченные изо карманов шинели. Оставив ее после сим занятием, моя персона незаметно, прячась на кустах, пригибаясь ко мшистой земле, скользнула после Томасом равно Кассисом. Их голоса, на правах пылинки света насквозь листву, просачивались ко ми издалека.

Слышно было неважно. Я притаилась по-под поваленным деревом, стараясь безвыгодный дышать. Томас снял из плеча магазинка равным образом протянул Кассису.

— На-ка, возьми. Почувствуй, каково.

Судя по мнению тому, в духе взял его Кассис, винтарь было тяжелое. Он вскинул его, прицелился во немца. Томас равно бровью отнюдь не повел.

— Моего брата расстреляли наравне дезертира, — сказал он. — Он только лишь окончил военное училище. Ему было девятнадцать. Он испугался. Он был пулеметчик; видно, ошалел через пулеметного стрекота. Это стряслось на одной французской деревушке во самом начале войны. Я думаю, когда бы моя особа был рядом, пелена бы ему помочь, где-то подбодрить, защитить через беды. Но меня немного погодя невыгодный было.

— Ну да что? — Кассис со ненавистью смотрел в него. Томас вроде как равно далеко не слыхал:

— Он был во семье любимчиком. Вечно Эрнсту доставалось излизывать кастрюльки, когда-когда матушка готовила. Эрнста старались отпустить ото черной работы. Эрнст был гордостью родителей. А я… Я был работягой, считалось, сколько всего лишь равным образом гожусь, чтоб воспитывать пища согласен содержать свиней. Только равным образом всего.

Теперь Кассис слушал. Казалось, старание средь ними накалилось накануне предела.

— Когда пришло извещение, автор этих строк был у себя держи побывке. Принесли сие письмо. Старались придерживать на тайне, только после получас на деревне поуже безвыездно знали, зачем сынок Лейбница дезертир. Моих родителей сие донесение сполна ошарашило; равно как молнией поразило.

Я решила по-под прикрытием упавшего дерева приблизиться поближе. Томас продолжал:

— Самое смешное, что-то у нас во семье как меня век считали трусом. Я сроду далеко не высовывался. На палка никак не лез. Но со сего момента пишущий эти строки стал героем во глазах моих родителей. Неожиданно автор занял простор Эрнста. Будто его равно неграмотный было. Как будто бы мы был у своих родителей непревзойденный сын. Я стал интересах них всем.

— Это но ужас, что… — на честном слове слышно прозвучал визг Кассиса.

Томас кивнул.

Кассис горестно вздохнул, как захлопнулась массивная дверь.

— Он отнюдь не повинен был умереть, — сказал брат. И моя особа поняла, почто сие спирт по части нашем отце. Томас стоял и, лицом невозмутимо, ждал.

— Ведь всегда знали, который-нибудь симпатия умный. И обладать на лицо вечно умел. — Кассис взорвался: — Он был малограмотный трус! — равным образом метнул суждение возьми Томаса, личиной укушенный его молчанием.

Руки да бас брата дрожали. И против всякого чаяния некто стал кричать, громко, мучительно, автор через силу разбирала слова, которые от безудержной яростью рвались с него вон:

— Он отнюдь не надо был умереть! Он полагается был жить, чтоб постоянно итак ясней, чтоб по сию пору следовательно лучше. А за сего спирт ушел держи войну и, во вкусе дурак, дал себя изорвать сверху куски! И чем него остался я, равным образом я… я… отнюдь не знаю теперь… который готовить да ка-а-ак…

Томас подождал, временно весь кончится. Это длилось достаточно долго. Потом дьявол протянул руку да равно как ни во нежели никак не одно время забрал у Кассиса ружье.

— Такова квота героев, — бросил он. — Они никак не успевают досуществовать накануне исполнения желаний, правда?

— Я был в силах тебя убить, — пасмурно буркнул Кассис.

— Противодействовать не возбраняется по-разному, — сказал Томас.

Почувствовав, что-нибудь у них плоско в мировую, ваш покорнейший слуга стала в медленном темпе отстирываться через кусты, чтоб они, если обернутся, меня отнюдь не заметили. Ренетт так же сидела в книга а месте, погрузившись на лицезрение журнала «Cine-Mag». Минут путем пятерка появились Томас со Кассисом, обнявшись, вроде братья. На Кассисе красовалась быстро надетая набекрень немецкая пилотка.

— Возьми себе, — предложил Томас. — Для меня невыгодный дело вторую такую найти.

Наживка была заглочена. С сего момента Кассис стал его рабом.


0.

Наше старание удовлетворить Томасу удвоилось.

Любое, самое ничтожное повестка сносилось для нему на копилку. Мадам Энрио постепенно с всех получай почте вскрыла какой-то пакет. В скоромный лавке Жиль Пети продает кошачье мясо, а выдает ради кроличье. В «La Mauvaise Réputation» Мартэн Дюпрэ на разговоре от Анри Друо поносил немцев. Говорят, в огороде вслед за домом у Трюрианов почти капканом припрятан радиоприемник. А Мартэн Франсэн да окончательно коммунист. И Томас наведывался для сим людям якобы, чтоб убрать пищевые продукты чтобы солдат, а уносил от на вывеску да кой-что сызнова — в таком случае полные карманы бумажных денег, в таком случае шмотье со черного рынка, ведь бутылку вина. Иногда жертвы поставляли ему дополнительную информацию: ради чьего-то парижского родственника, которого прячут во погребе во центре Анже; для то, как бы в задворках стоячка «Рыжий кот» кого-то пырнули ножом. К концу смерть Томас Лейбниц знал половину тайн на Анже равно двум третьих — во Ле-Лавёз, а во казарме лещадь матрасом у него уж скопилось приличное состояние. Он именовал сие противодействием. Чему, детализовать малограмотный требовалось.

Деньги некто посылал на хазу во Германию, равным образом пишущий эти строки однако гадала, каким а образом. Надо думать, находились каналы. Портфели дипломатов, курьерские баулы, продовольственные составы да санитарные грузовики. Столько возможностей с целью молодого предприимчивого человека присутствие хороших-то связях. Он подменял приятелей согласно части, с намерением чаще посещать в фермы. Подслушивал всякие звон у дверей офицерской столовой. Он нравился людям, ему доверяли, ему рассказывали. И спирт околесица безграмотный забывал.

Это было рискованно. Он однова ми сие сказал, в некоторых случаях ты да я когда-то со ним встретились у реки. Малейший ложный шаг равным образом — расстрел. Но подле этом шары у него проказливо смеялись. Попадаются чудно дураки, не без; улыбкой говорил он. Дурак горазд расслабиться, утерять бдительность, а ведь равным образом сделаться алчным. И Хейнеман, равно накипь — дураки. Сначала они ему были нужны, хотя пока что симпатия понял, зачем одному безопасней. Они — напрасный балласт. У каждого приманка слабости. Толстяк Шварц загон для девочек. Хауэр — пьяница. Ну а Хейнеман от его бесконечными почесываниями да нервным тиком — очевидный соперник на психбольницу. Нет, рассуждал Томас лениво, полеживая бери спине со стебельком клевера во зубах, скорее нести протоколы и заботы во одиночку: следить, затаившись, равно пусть себя на здоровье отдельные люди лезут сверху рожон.

— Возьмем, ко примеру, твою щуку, — сказал дьявол задумчиво. — Если б возлюбленная целое период лезла нате рожон, ни вслед что такое? бы беспричинно растянуто во реке неграмотный прожила. Она пищу ищет возьми дне, взять хоть хлебогрызка у нее шабаш остры, чтоб поохотиться ради каждый речной рыбиной. — Он умолк, откинул стебелек клевера, приподнялся, сел, устремив зырк бери реку. — Она понимает, Уклейка, что-то из-за ней охотятся, да симпатия затаилась бери дне, питаясь всяким гнильем, отбросами равно илом. На дне-то безопасней. Смотрит, как бы кое-кто рыбы, поменьше, подплывают недалече ко поверхности, видит, в качестве кого их брюшко посверкивает получи солнце, равным образом вроде всего одна зазевается, вещь ее отвлечет, преступник — хап!

Он прямо захлопнул ладони — предлогом щучьи челюсти ухватили невидимую жертву.

Я заколдованно смотрела бери него.

— Она обходит путы равным образом ловушки. Она узнает их издали. Другие рыбы скопидомно хватают наживку, только бабушка махинатор до сей времени ждет, так чтобы вырвать момент. Она умеет ждать. Она знает, зачем такое наживка; пунктуально знает. Фальшивая мормышка со ней безвыгодный пройдет. Только получай живую может пойти, согласен равно ведь невыгодный кто ни попало раз. На щуку нужен коварный рыбак. — Он улыбнулся. — Знаешь, Уклейка, нам вместе с тобой малограмотный мешает у старой щуки подучиться!

Его стихи запали ми во душу. Мы виделись единожды во двум недели, часом однажды во неделю, крата иначе говоря двоечка вдвоем, чаще сообща со Кассисом равно Рен. Обычно сие происходило на четверг, пишущий сии строки встречались у Наблюдательного Пункта, отонудуже шли на кибела либо — либо в соответствии с берегу реки, подальше с деревни, чтоб миздрюшка нас безвыгодный увидел. Томас зачастую надевал штатское, припрятав на хижине возьми дереве военную форму, — чтоб избежать лишних вопросов. По черным для того матери дням ваш покорнейший слуга прибегала для мешочку не без; апельсиновыми корками, чтоб, на срок я встречаемся из Томасом, возлюбленная безвыгодный выходила изо своей спальни. В некоторые период аз многогрешный вставала рано, во половине пятого, равно уходила удить до самого того, по образу полагалось реализовывать круг обязанностей за хозяйству, стараясь предпочитать самые тенистые да тихие места получай Луаре. В ловушки про раков у меня набиралась живая наживка, идеже моя персона равно держала ее, чтоб надеть возьми новую удочку. Потом легким движением раскидывала рыбешек по части воде, дай тебе они бледным брюшком проскользили до поверхности, чтоб школа взбудоражилось темпераментный приманкой. Таким толково ми посчастливилось застать порядочно щук, же молодых, длиной неграмотный хлеще фута каждая. Я безвыездно равняется развесила их получай Стоячих Камнях рядом от высохшими вонючими водяными змеями, торчавшими затем от лета.

Я, наравне да щука, ждала.


00.

Начался сентябрь, титанида повернуло получи осень. Было старым порядком жарко, во воздухе стоял смрад нового урожая, сильный равным образом вязкий, со сладким медовым привкусом гнилья. Безжалостные августовские дожди погубили бессчетно фруктовых плодов, уцелевшие почернели ото облепивших их ос, так автор сих строк снимали равным образом их. Потерь я сделать возможным себя неграмотный могли, да то, почто не дозволяется было сбыть на свежем виде, могло состоять переработано нате зимние запасы, варенья равно наливки. Мать организовывала эту операцию, снабдив нас толстыми перчатками да деревянными щипцами, воеже намечать не без; поместья плоды. Помню, во оный бадняк осы были особенно неистовы, — возможно, предчувствовали заработок осени да свою скорую гибель. Несмотря для перчатки, они жалили нас беспрестанно, рано или поздно я кидали подопревшие дары помоны на огромные кипевшие держи огне кастрюли. Сначала на джем по головке не гладили целый ряд ос, равным образом Рен, отнюдь не выносившая одного вида насекомых, точно билась на истерике, нет-нет да и ей приходилось отлавливать дуршлагом полуживых ос со вспененной густокрасной поверхности. Вздымая льгота сливового сиропа, возлюбленная со принудительным путем отшвыривала полудохлых ос сверху дорожку, равно для ним сей же час сползались полчища живых соплеменниц. Мать сие вывело изо себя. Мы безграмотный имели компетенция чумы такого склада мелочи, по образу осы, да коли Рен визжала alias хныкала, когда-когда наш брат собирали от поместья сливы, кишащие насекомыми, матушка обращалась не без; ней несравненно круче, нежели обычно.

— Что орешь, по образу придурочная? — взорвалась она. — Кто из-за тебя довольно сливы собирать? Думаешь, наша сестра из-за тебя сие будем делать?

Рен не без; лицом, искаженным омерзением равным образом страхом, бесшумно скулила, выставив пизда на вывеску растопыренные руки.

Мать разъярилась далеко не для шутку. Голос взвился злобным осиным жужжанием:

— Собирай, никак не в таком случае твоя милость у меня не откладывая схлопочешь! Она отпихнула Рен для куче слив, надо которой автор трудились, для вязкой, гниющей массе, кишевшей зловредными осами. Оказавшись промеж осиного роя, Ренетт завизжала равно отскочила отдавать ко матери, зажмурившись, да благодаря этому неграмотный видела, во вкусе ту с ярости перекосило. Мать перво-наперво лже- замерла, перекошенная, попозже предисловий схватила Ренетт, продолжавшую кликушески орать, после плечо и, ни языкоблудие отнюдь не говоря, поволокла ее ко дому. Мы от Кассисом переглянулись, однако неграмотный двинулись со места. Было ясно, что-то следовать сим последует. Ренетт взвыла сызнова громче, равно произвольный ее вскрик предварял звук, напоминавший тупой хлопок духового ружья, наша сестра но ровно вернулись ко прерванной работе посредь скопища ос, препровождая деревянными щипцами обвислые куски попорченных слив во поставленные повдоль дорожки ведра.

Прошло порядком числа времени, крики подвергаемой порке Ренетт затихли, они не без; матерью вышли изо дома; стрефил до сего поры держала во руке бельевую веревку. Обе в который раз во молчании принялись вслед работу, Ренетт пора через времени шмыгала носом равным образом утирала красные глаза. Вскоре у матери сызнова начался тик, равно возлюбленная ушла ко себя на комнату, строго-настрого наказав нам завершить налог падалиц равно влепить вариться варенье. О случившемся симпатия отнюдь не вспоминала равным образом даже, кажется, забыла об этом, да моя персона слышала, по образу ночным делом Ренетт ворочалась равно тихонько плакала, равным образом пишущий эти строки заметила красные рубцы у нее бери ногах, от случая к случаю сеструччо надевала ночную рубашку.

Случай нынешний был необычный, за всем тем малограмотный крайний на железы необычных поступков моей матери на так лето, равно был лихо забыт всеми, вы что-то за исключением Ренетт. У нас были бремя поважнее.


01.

В ведь титанида из Полем автор виделись редко; доколь у Кассиса со Ренетт были каникулы, некто держался ото нас возьми расстоянии. Но для сентябрю, если сейчас близились школьные занятия, Поль стал целое чаще проведывать ко нам. Хоть Поль ми жуть хоть нравился, однако ми бы куда никак не хотелось, чтоб симпатия столкнулся не без; Томасом. Поэтому мы нередко скрывалась через него, отсиживалась на кустах у реки, ожидая, доколь спирт уйдет, никак не отвечала получай его оклики иначе инда делала вид, что-нибудь безвыгодный замечаю, от случая к случаю некто ми махал. Немного спустя дьявол словно бы постоянно понял, отчего что-то притащиться перестал.

И во этот-то миг матка стала водить себя по-всамделишному странно. После истории со Ренетт автор сих строк поглядывали возьми нее настороженно, исподнизу ввысь равным образом вместе с опаской, что скромный народец в своего идола. Да возлюбленная да была ради нас чем-то видать идола, посылавшего нам в области своей прихоти милости равно кару, равно по части ее улыбке иначе сдвинутым бровям пишущий сии строки учились определять, из каких мест мятель дует. Но из приближением сентября да вводные положения школьных занятий у двух старших родительница стала вновь мелочнее, нежели прежде, срывалась согласно любому пустяку — за скатерти, брошенной у раковины, тарелки, оставленной сушиться, пыльного пятнышка нате стекле фотографии. Головные боли изводили ее малость ли неграмотный ежедневно. Я попросту завидовала Кассису со Ренетт, аюшки? они целыми в скором времени на школе, во всяком случае начальную школу на нашей деревне закрыли, да ми оставалось дожидаться до текущий поры всеобщий год, когда-когда не запрещается достаточно ездить от ними во Анже учиться.

Я почасту прибегала ко помощи апельсинного мешочка. Тряслась, зачем матушка раскроет мои фокусы, однако совершенно но безвыгодный могла остановиться. Только затем своих таблеток симпатия успокаивалась, а фуксшванц их токмо тогда, если садило апельсином. Я запрятывала собственный клад апельсиновой корки в глубине во бочку от анчоусами да хват возле необходимости. Дело было рискованное, же во результате мы обеспечивала себя возьми пять-шесть часов необходимую передышку.

В промежутках среди этими краткими передышками военные образ действий продолжали развиваться. Я росла быстро: еще едва догнала Кассиса равно перегнала Ренетт. Я унаследовала острые внешний облик лица матери, ее темные глаза, опасливый взгляд, прямые черные волосы. Это тождество ми докучало даже если больше, нежели ее собственные странности, равным образом сообразно мере врастания года во бабье лето беспорядки мое росло да росло равно ранее невыгодный давало ми тихонько жить. В нашей спальне был эолит зеркала, равным образом пишущий эти строки тихонько ото всех на него посматривала. Раньше моя особа приблизительно невыгодный уделяла внимания своей внешности, однако сейчас верхотура взяло любопытство, в смену которому пришел острокритический взгляд. Подсчитывая приманка недостатки, автор пришла во безвыходность ото их количества. Как было бы славно обладать вьющиеся, в духе у Ренетт, волосы, полные, алые губы. Я в медленном темпе таскала у нее из-под матраса фотографии актрис да сейчас знала их до этого времени наперечет. Их видок неграмотный вызывала у меня восторженных вздохов — моя персона скрежетала зубами с отчаяния. Я накручивала растительность бери тряпочки, чтоб они курчавились. С яростью щипала, чтоб вырастали, приманка светло-коричневые соски. Все впустую. Я оставалась точной копией своей матери: угрюмой, замкнутой равным образом нескладной. Появились вот ми равным образом прочие странности. Мне снились сны равно как явь, ваш покорный слуга просыпалась, несладко дыша, во холодном поту, пускай бы ночи сейчас становились прохладными. У меня обострилось обоняние, равным образом на часть часы моя персона даже, близ томище ась? бриз дул на противоположном направлении, чуяла аромат горящего сена со полей Уриа. Или могла как следует сказать, сколько Поль ел копченую свинину. Или, до настоящий поры да никак не выйдя во сад, — что такое? особенно источник готовит получай кухне. Впервые моя персона различила принадлежащий собственноличный вонь — солоноватый, от рыбным душком, знойный запах, тот или другой неграмотный улетучивался, пусть даже неравно автор терла кожу лимонным бальзамом да перечной мятой. И уже резкий, маслоподкачивающий вонь своих волос. У меня, которая давно того никогда в жизни неграмотный болела, появились колики на животе. И головные боли. Мне получается казаться, что, может, моя персона унаследовала через матери равно ее странности, равно эту страшную, безумную тайну, для которой равным образом ваш покорнейший слуга сделалась причастна.

А крат проснувшись утром, пишущий эти строки увидела возьми простыне кровь. Кассис из Ренетт спешили ко велосипедам, с намерением скакать на школу, равным образом им было далеко не по меня. Я несознательно прикрыла одеялом испачканную простыню, накинула старую юбку равно полувер да пустилась что есть мочи для Луаре, чтоб полегче обсосать приключившееся со мной бедствие. Ноги оказались во крови, ваш покорнейший слуга вымыла их на реке. Из старых носовых платков автор этих строк попыталась настлать себя повязку, хотя изнашивание оказалось через силу серьезным, жирно будет глубоким. Казалось, мнимый меня, вазодилятор ради нервом, раздирает в куски.

Мне да во голову безграмотный пришло заявить об этом матери. О менструации ваш покорнейший слуга равным образом слыхом далеко не слыхала — на отношении физиологии мама была по ужаса стыдлива, — равным образом мы решила, который у меня страшная ссадина да что, возможно, ваш покорнейший слуга умираю. То ли безрассудно грохнулась круглым счетом на лесу, так ли отравилась грибами, так ли ото чьего-то сглаза кровища с меня приблизительно равно хлещет. В костел ты да я никак не ходили — мама со неприязнью отзывалась о, по мнению ее выражению, «святом племени», да насмехалась надо теми, кто именно ходил во церковь, — а быть этом ей посчастливилось пробудить нам глубокое постижение греха. «Дурное этак иначе говоря по-иному следственно наружу», — говаривала она. Для нее мы, наравне бурдюки, наполненные кислым вином, были вместилищем всевозможных пороков — следовать нами нужен отверстие верно глаз, невыгодный дай Вседержитель прорвется, да и оный и другой ее взгляд, равно каждое шептание дополнительный в один из дней подчеркивали, по образу непоправимо черным-черно у нас внутри.

Я была хуже остальных. Я сие понимала. Я видела сие во зеркале сообразно своим глазам, по мнению этак похожему получи и распишись мама неприкрыто звериному, дерзкому взгляду. Можно шумнуть летальный исход итого всего лишь одной черной мыслью, говорила она, равно во так сезон постоянно мои мысли были черные. Я верила ее словам. И пряталась, в духе увечный зверь; влезала для самую верхушку Наблюдательного Пункта, замирала, свернувшись калачиком, бери деревянном настиле, ждала смерти. Живот ныл, вроде наэлектризованный зуб. Смерть далеко не являлась. И ваш покорный слуга листала комиксы Кассиса, в дальнейшем лежала, уставившись на яркое переплетенье листьев, временно невыгодный приходил сон.


02.

Позже, выдавая ми чистую простыню, симпатия объяснила. Без особого сострадания, коли отнюдь не счислять оценивающего взгляда, некоторый всякий раз у нее появлялся на моем присутствии: бери бледном лице цедильня сжаты во ниточку, мнение острый, колючий.

— Рановато каста кара нагрянула, — буркнула она. — На-ка, возьми гляди это.

Она подала ми комком муслиновые тряпочки, по части виду той же породы получай младенческие подгузники. Даже отнюдь не показала, по образу ими пользоваться.

— Кара?

Весь будень ваш покорнейший слуга отсиживалась во домике держи дереве, ожидая смерти. Безразличие матери взбесило меня, поставило во тупик. Я неослабно впадала на крайности. Представляла, равно как рухну трупом ко ее ногам, дары флоры на изголовье, матово-белый голыш из надписью: «Незабвенной доченьке…». Наверно, твердила пишущий эти строки себе, ми а именно неприметно привиделась Матерая.

— Проклятье это, — сказала мать, в качестве кого бы подслушав мои мысли. — Теперь станешь такая, на правах я.

И в большинстве случаев ни слова. Дня двушничек меня изводил страх, только ей аз многогрешный ни плошки безвыгодный говорила, стирала муслиновые тряпочки во Луаре. Потом сквозь какое-то пора кара закончилась, равным образом моя особа оборона нее забыла.

Но наитие обиды малограмотный прошло. Стало пусть даже острее, оттачиваемое моим страхом да нежеланием матери меня утешить. Ее слова: «Теперь станешь такая, как бы я» — преследовали меня. Мне таким образом казаться, почто автор этих строк малозаметно меняюсь, каким-то хитрым, коварным образом становлюсь по сию пору паче равным образом сильнее похожей сверху нее. Я щипала приманка тощие обрезки равным образом ноги, вследствие чего почто они такие, во вкусе у нее. Била себя в области щекам, чтоб стали розовее. Однажды отрезала себя вихры — приблизительно коротко, что-то кое-где оголилась кожа, — оттого почто те отнюдь не желали виться. Попыталась пощипать брови, же делала сие неумело, равным образом Ренетт застала меня следовать сим занятием — аз многогрешный сидела скрючившись надо зеркальцем, пылко сдвинув ведь около невидимое, что-нибудь осталось ото моих бровей.

Мать кой-как заметила. Мое объяснение, что, дескать, спалила волосня да брови, пытаясь пустить красного петуха кашеварный котел, по-моему, ее удовлетворило. Лишь как-то — кажется, сие было на единодержавно с ее благополучных дней, — в некоторых случаях наш брат со ней совокупно во кухне готовили terrines de lapin, [59] возлюбленная спросила снег сверху голову на каком-то странном порыве:

— Слушай, хочешь, Буаз, ныне на кинокартина съездить? Можем вдвоем, да пишущий эти строки не без; тобой.

Это было в такой мере в новинку равным образом где-то неожиданно, что такое? аз многогрешный растерялась. Ферму симпатия оставляла только лишь во исключительных случаях. Никогда малограмотный тратила денег получай развлечения. И шелковица ваш покорный слуга заметила, сколько бери матери новое форма — до какой степени позволяло, изумительный всяком случае, так трудное срок — от изрядно открытым красным лифом. Должно быть, возлюбленная сшила его изо обрезков на своей спальне во бессонные ночи, вследствие чего что такое? видела автор его впервые. Лицо матери чуть-чуть порозовело, на нем появилось в некоторой степени девичье; протянутые ко ми шуршики были на кроличьей крови.

Я опешила. Я понимала, сие вспышка ко сближению. Что оттолкнуть его нельзя; только средь нами столько скопилось невысказанного, что такое? непризнание еще сделалось возможным. На секунда ми представилось, во вкусе мы подхожу, по образу даю ей себя обнять, в качестве кого скажу ей…

Внезапно ото этой мысли сдавило горло.

Что ей сказать? — сурово спросила моя персона себя. Сказать полагается что-то около много. И итак — ничего. Ничего пишущий эти строки ей далеко не скажу. Мать вопрошающе смотрела сверху меня:

— Ну что, Буаз? Поедем?

Спросила по-особенному мягко, почти не ласково. Внезапно мы представила ее на постели со моим отцом, обнявшись, та а томление вот взгляде.

— А ведь всё-таки разработка истинно работа, — понизив голос сказала она. — Времени ни для сколько безвыгодный остается. А аз многогрешный таково устала.

Впервые во ее словах прозвучала сострадательность ко себе. Снова моя персона ощутила жажда подойти, разгадать ее тепло. Нет, невозможно. Так у нас повелось безграмотный было. Не помню, чтоб автор сих строк прикасались наперсник ко дружке. От самой этой мысли ми аж из чего можно заключить неловко.

Я пробурчала какую-то несуразность, кажется того, что-то кинофильм поуже видала.

На минута окровавленные, потянувшиеся ко ми шуршики застыли. Но чисто лицезрение потух. Меня шелковица а охватило буйное злорадство. Наконец-то на нашей бесконечной жестокой игре ваш покорный слуга отвоевала очко.

— Ну да, понятно, — произнесла возлюбленная бесцветно.

Больше разговора что касается фильм безграмотный было. А нет-нет да и во близлежащий рыбный день мы отправилась во Анже со Кассисом да Ренетт впялиться оный самый фильм, тот или другой как видела, стрефил никак не сказала ни слова. Может, уж позабыла.


03.

В оный месяцок у нашей крутой, непредсказуемой матери обнаружились новые выверты. То возлюбленная весела равно как бы напевает около нос, оглядывая во саду последние дозревавшие плоды, в таком случае неинтеллигентно рявкает возьми нас, неравно осмеливаемся приблизиться. Выпадали неожиданные дары: на виде кусков сахара, драгоценной шоколадки, а Рен — блузка изо пресловутого парашютного шелка учитель Пети не без; крохотными перламутровыми пуговичками. Она, видно, равным образом ее сшила тайком, что свое бельё со красным лифом, поелику почто моя персона отнюдь не помню, чтоб симпатия несколько кроила либо — либо примеряла. Но вышло бог красиво. Как всегда, дары раздавались бессловесно, на каком-то внезапном, неловком молчании, рядом котором всякое формулирование благодарности иначе говоря радости неуместно.


«Она такая хорошенькая, — пишет матка на альбоме, — под еще женщина. Глаза наравне у отца. Был бы дьявол жив, ваш покорный слуга могла б равным образом приревновать. Похоже, Буаз из ее комичным, лягушачьим, на правах у меня, личиком, сие чувствует. Хочется изготовить ей что-нибудь приятное. Еще никак не поздно».

Хоть бы возлюбленная сие ми сказала, награду того чтоб сочинять во альбоме зашифрованным бисером. А в таком разе сии ее мимолетные всплески, ежели дозволяется приблизительно сказать, великодушия токмо сильней меня злили, мы механически искала способы ее уязвить, по образу в то время во кухне.

И малограмотный раскаивалась. Стремилась цапнуть побольней. Старая толковость права: ребятня жестоки. Уж разве режут — то, во знак с взрослых, не шутя равно прежде самой кости. А автор были щенята дикие, беспощадные, во особенности кабы чуяли слабое место. Та стремление на кухне ко ми прихлынуть оказалась интересах нее роковой; возможно, симпатия сие поняла. С сего момента аз многогрешный лишилась ко ней жалости. Одиночество алчно распахнуло в ми свою пасть, разверзаясь целое просторнее в всю глубину черных закоулков души. Но инда неравно временем ваш покорнейший слуга понимала, зачем равным образом ваш покорный слуга ее люблю, люблю вместе с болезненной равным образом отчаянной страстью, автор этих строк прогоняла эту мысль, вспоминая вялость матери, ее холодность, ее злость. Моя логика была ухищренно безумна: возлюбленная у меня поплачет, твердила моя особа себе. Пусть возненавидит меня, автор ее заставлю.

Мне почасту снилась Жаннетт Годэн, пшеничная водка могильная лист из ангелом, белые лилии во вазе у изголовья. «Незабвенной доченьке». Бывало, ваш покорнейший слуга просыпалась все на слезах, челюсти сводило так, предлогом моя особа долго-долго скрежетала зубами. Бывало, просыпалась на смятении, убежденная, зачем умираю. В затуманенном мозгу плыло: на правах ваш покорный слуга ни старалась уберечься, водяная змей меня как ни говорите укусила. Хотя вмиг ото сего укуса — белые цветы, мрамор, стенания — ваш покорный слуга безграмотный умираю, а превращаюсь во свою мать. Превращаюсь со стоном на своем жарком полусне, сдавливая руками свою стриженую голову.

Иногда моя персона пользовалась апельсинным мешочком несложно изо ненависти, за кулисами мстя следовать домашние сны.

Я слышала, наравне возлюбленная ходит объединение комнате наверху, изредка разговаривая хозяйка от собой. Банка от морфином была с пуста. Однажды симпатия запустила во стену чем-то тяжелым, равным образом отчего-то разлетелось вдребезги. Потом да мы вместе с тобой обнаружили на мусоре обломки часов ее матери, остов — во щепки, физиономия со трещиной посредине. Жалости сие у меня отнюдь не вызвало. Я бы самочки их об стенку грохнула, даже если б посмела.

Однако на оный сентябрь двушник положение удержали меня ото помешательства. Первое — неймется следовать щукой. Воспользовавшись подсказкой Томаса по части оживленный приманке, моя персона поймала малость стукко — их тушки на фаланга болтались для Стоячих Камнях, с годами всё-таки переливалось, багровело да жужжало с обилия мух, — и, несмотря на то Матерая ми никак не давалась, аз многогрешный была уверена, что-нибудь совершенно ближе равно ближе подбираюсь для ней. Мне казалось, который возлюбленная решительно следит ради мной равно что-то не без; каждой моей пойманной щучкой нарастают во ней пылкость равно отчаяние. Я убеждала себя, зачем на конце концов полидипсия заметать заставит ее объявиться. Не может но возлюбленная весьма создавать набеги нате свое племя. Сколько бы ни было во ней терпения равным образом выдержки, до этого времени в одинаковой мере придет время, когда-никогда симпатия сейчас далеко не сможет себя сдержать. Она покажется, возлюбленная выйдет получи бой, равно мы ее поймаю. Не отступая ото задуманного, ваш покорный слуга со постоянно возраставшей изобретательностью вымещала свою фанатизм получи мелких жертвах, используя остатки на качестве наживки ради ловушек.

Вторым благим обстоятельством был Томас. Он появлялся у нас каждую неделю, неравно удавалось вырваться, под постоянно сие приходилось в четверг, при случае ему разрешалась отлучка. Он приезжал возьми мотоцикле, тот или иной нераздельно от военной формой прятал во кустах следовать Наблюдательным Пунктом, равно почасту привозил во свертке вещицы вместе с черного рынка, предназначавшиеся в целях нас троих. Странно, однако автор таково привыкли для его приездам, ась? одного только лишь его присутствия нам поуже было достаточно, хоть бы да мы из тобой сие скрывали, отдельный по-своему. При нем я преображались. У Кассиса появлялся неаккуратный тон, возлюбленный храбро стремился показать, какой-никакой некто крутой: «Спорим, смогу переехать Луару на самом быстром месте? Спорим, украду соты диких пчел с дупла?» Рен превращалась во пугливую кошечку, поглядывала в Томаса из-под ресниц, надув близкие прелестные напомаженные губки. Я презирала Рен вслед за ее кривлянье. Соперничать от сестрой во ее играх ми было безграмотный почти силу, да автор пошла сообразно своему пути, задавшись целью обставить Кассиса во его подвигах. Переплывала реку во сильнее глубоких равно опасных местах. Ныряя, оставалась перед водным путем длительнее его. Зависала возьми самых высоких ветвях Наблюдательного Пункта, а ежели равным образом Кассис осмеливался держи подобное, я, предвидя его тайную опасение высоты, свисала наверх головой, хохоча равным образом оглашая обезьяньими воплями тех, кто именно стоял внизу. С остриженными волосами ваш покорнейший слуга в эту пору была вылитый мальчишка, равно гляди сейчас на Кассисе начали демонстрироваться первые признаки слабоволия, которое во нем разовьется вместе с годами. Я оказалась тверже да здоровее его. В своем малолетстве автор этих строк до текущий поры безвыгодный соображала, в духе он, почто такое страх. Я не без; восторгом шла в грозный риск, исключительно ради обскакать брата. Именно аз многогрешный придумала игру со корнями, ставшую нашим излюбленным развлечением, да кроме устали тренировалась, так чтобы около денно и нощно выбегать изо нее победительницей.

Принцип зрелище был прост. Вдоль берегов Луары, в настоящее время сузившейся позднее дождей, выпирало масса обнаженных древесных корней, дочиста промытых быстрым течением. Одни диаметром во дев`ичий торс, некоторые люди — безграмотный толще пальца, они тянулись стоймя почти воду да нередко врастали на золотой скорца дна на метре через поверхности, создавая таким образом дальше кайфовый мраке древовидные петли. Целью зрелище было, нырнув, оплыть чрез сии петли — некоторые люди довольно-таки узкие, — метко сложившись пополам, тама равно обратно. Если со первого раза на петлю на темноте неграмотный попадешь, либо всплывешь, малограмотный проплыв путем нее, другими словами побоишься соваться, чисто — вылетел. Выигрывает тот, кто именно сумеет преодолеть через большее величина и круг петель, ни одной малограмотный пропустив.

Игра опасная. Петли ввек образовывались получи и распишись самых быстрых участках реки, идеже твердь жестко подмывался. В норах около корнями жили змеи, а разве твердь обрушится, далеко не исключено, почто позволяется попасть во ловушку перед завалом. Внизу было темно, взять хоть глаза выколи, да приходилось средь корневых отростков прорывать возьми ощупь, в надежде вылезть наружу. В все равняется какой час кто-нибудь был в состоянии затянуться там, вмятый неистовым течением, непостоянно безграмотный захлебнется, же на этом-то равным образом состоял цельный удовольствие игры, все ее привлекательность.

Я достигла на этой игре виртуозности. Рен участвовала нехарактерно да без устали впадала на истерику, при случае ты да я не без; Кассисом начинали выставляться побратанец накануне дружкой, же брательничек возьми муж повестка безграмотный дать ответ невыгодный мог. Он доколь уже был посильней меня, да автор была тоньше, а поддержка у меня гибче. Я извивалась ужом, а Кассис — нежели вяще хвастал равно рисовался, тем скованней двигался. Кажется, автор этих строк ни разу ему безвыгодный проиграла.

Мы встречались вместе с Томасом вдвоем, токмо разве Кассиса не без; Рен наказывали на школе вслед плохое поведение. Тогда до четвергам они должны были остаться, затем того вроде целое разъедутся, да пребывать из-за своими партами на зале про задержанных затем уроков, спрягать глаголы другими словами сочинять упражнения. Как правило, такое нехарактерно случалось, так позднее им приходилось несладко. Школа как прежде была оккупирована немцами. Учителей безграмотный хватало, на классах набиралось соответственно пятьдесят-шестьдесят учеников. Нервы у учителей были получи пределе; на наказания полно было ничтожного повода: необдуманное слово, неудовлетворительно во контрольной, кулачки в школьном дворе, невыполненное задание. Я молила Бога, чтоб сотворилось что-нибудь подобное.

Но нынешний воскресенье был необыкновенный. Я помню его в такой мере но ясно, по образу есть такие сны, симпатия резче равным образом отчетливей высвечен во памяти, отлично сфокусирован промеж расплывчатых да мутных событий того лета. Впервые всегда выстроилось во четкой последовательности, равно во коренной единожды автор этих строк испытала невиданное умиротворение, чувство, что такое? аз многогрешный во ладу от с лица равным образом со жизнью, ась? даже если захочу, таковой удивительный табель короче протекать вечно. Подобного пишущий эти строки больше, пожалуй, ни в жизнь во жизни безвыгодный испытывала; хотя, наверное, кое-что сходное иногда у меня пара раза присутствие рождении моих дочерей, неужто да неужто ась? разок-другой не без; Эрве, да еще, кабы когда-когда несколько готовлю, по сию пору итак прямо так, во вкусе хочется. Но во оный с утра до ночи сие наитие было подлинное; животворящий эликсир, держи всю жизнь.

Накануне вечере матери нездоровилось. На оный крат моя персона была ни подле чем; апельсинный мешочек утратил силу, возлюбленный столько однова из-за данный месяцочек нагревался, в чем дело? эпидермис почернела, обуглилась, смрад под иссяк. Нет, у нее был нормальный наскок важный боли, равно при помощи некоторое период симпатия выпила таблетки да ушла во спальню, предоставив меня самой себе. Я встала ни огонь ни заря равным образом отправилась получай реку предварительно того, что проснулись Кассис со Рен. Стоял единодержавно с редких багряно-золотистых дней ранней осени, обстановка был свежий, вяжет рот равным образом кружил голову, по образу спиртное вино, да ажно во пятью утра поднебесье было безоблачное, багрово-синее, какое случается всего на ясные осенние дни. В году, наверное, наберется дня три таких, равно оный был сам сообразно себе изо них. Напевая, ваш покорный слуга просматривала приманка ловушки, равно моего речь неуважительно несся по мглистой Луары. Была грибная пора, и, отнеся для ферму личный лов да почистив рыбу, я, прихватив вместе с лицом средства равным образом сыр, отправилась на перелесок объединение грибы. Я слыла отменным грибником. По правде говоря, равно до этот день-деньской так, а во ту пору печенкой чую у меня был в качестве кого у выискивающего трюфели поросенка. Я носом чуяла грибы, желто-серую chanterelle [60] да медно-бурый, из абрикосовым запахом bolet, [61] равным образом съедобный дождевик, да чернявый груздь, равно серый. Мать веки вечные посылала нас ко аптекарю, чтоб оный проверил, безвыгодный набрали ли ядовитых, да моя особа безвыгодный промахивалась никогда. Безошибочно узнавала bolet по части сочному запаху, а смоляной груздь сообразно аромату аспермический земли. Я знала места их обитания, их грибницы. Высматривала лешье мясо от завидным терпением.

Домой автор этих строк вернулась едва ко полудню, от случая к случаю Кассис не без; Ренетт большей частью возвращаются с школы, лишь во оный праздник они черт знает что безграмотный появлялись. Я почистила лешье мясо да опустила их на оливковое масть не без; тимьяном равно розмарином, чтоб промариновались. Из-за двери материнской спальни доносилось ее глубокое, умиротворенное наркотиком дыхание.

Уже миновала полоть первого. К этому времени они общепринято возвращались. Томас, в духе правило, являлся попозже, ко двум. В животе взвился огневой гумно ликования. Я прошла на нашу спальню равно взглянула нате себя на зеркальце Ренетт. Волосы начали отрастать, да сзаду целое сызнова было коротко, во вкусе у мальчишки. Хотя свет сейчас давнёхонько перестало палить, автор этих строк надела свою соломенную шляпу, решив, зачем приблизительно короче лучше.

Час дня. Уже общий время равно как их нет. Я представила, равно как братан не без; сестрой торчат во комнате к провинившихся, соль светит насквозь высокие окна, благоухание натертого пола да старых книг щекочет ноздри. Кассис сидит со угрюмым видом, Ренетт втихомолочку шмыгает носом. Я улыбнулась. Потом взяла с тайника подо матрасом драгоценную помаду Ренетт равно несколько помазала губы. Критически оглядела себя во зеркале, следом крохотку подмазала пирушка но помадой веки, спустя время который раз повторила всю процедуру. С одобрением отметила, ась? стала решительно другая, около хорошенькая. Не такая хорошенькая, на правах Ренетт иначе актрисы у нее нате снимках, так нынче сие неважно. Сегодня Ренетт недалеко нет.

В половине второго моя особа отправилась ко реке, получай наше обычное полоса встречи. Я высматривала его из Наблюдательного Пункта, надеясь равно нет, аюшки? вверх спирт неграмотный взглянет, — такое счастье, думала я, может вырваться кому-угодно, же только лишь отнюдь не мне, — вдыхая теплый, густой дух упругих красных листьев бери ветвях вокруг. Еще неделя, равно Наблюдательный Пункт сделано получи аж полгода перестанет им быть, тут его листва окажется у всех для виду, по образу холостой дворец посередь холма. Но ныне в нем уже хватало листвы, с целью прикрыть меня ото посторонних глаз. Сладостная ознобление охватила меня, и, предлогом через чьего-то легкого прикосновения, позвонки на самом низу спины завибрировали, вроде фортепьяно саксофона. В ушах звенело через ощущения неописуемой легкости. Сегодня к тому дело идет все, опьяненно говорила автор себе. Все сверху свете.

Минут от двадцать со дороги послышался ему и игра в карты в руки гук мотоцикла. Я раз-раз спрыгнула из дерева да рванула ко реке. В голове беспричинно очень кружилось, в чем дело? автор испытывала странное ощущение, личиной грунт рвется из-под ног. Меня охватило мощное, подо случаться моей радости, чувствование своего могущества. Сегодня Томас — моя тайна, спирт принадлежит только лишь мне. То, аюшки? пишущий сии строки возьми хоть дружище другу, только лишь наше да лишше ничье. То, зачем моя особа ему скажу…

Он остановился держи краю дороги, кинул прыткий суждение окрест — никак не смотрит ли кто, — далее потащил мотороллер вниз, во гущина тамариска у длинной песчаной отмели. Я следила, по неизвестной причине далеко не решаясь явиться ему теперь, нет-нет да и искомый миг настал, неожиданно со неловкостью почувствовав, который ты да я одни, почто по-особенному близки. Я ждала, сей поры спирт скинет родной кителек равным образом спрячет его на кустах. Потом возлюбленный обернулся. В руках у него был сверток, обвязанный бечевкой. В уголке рта торчала сигарета.

— Их нет.

Я старалась апострофировать кого по-взрослому со спокойной совестью по-под его взглядом, нахраписто вспомнив для домашние напомаженные цедилка равным образом веки: скажет что-нибудь сиречь нет. Если склифосовский смеяться, шибко стучало на висках, даже если засмеется… Но Томас прямо улыбнулся.

— Отлично, — нерадиво бросил он. — Значит, пишущий сии строки вдвоем. Ты равным образом я.


04.

Как ваш покорный слуга уж сказала, был упоительный день. Не нетрудно после полусотня пятерка полет изъявить всю трепетную отрада праздник испарения часов. В девять планирование что-то около драматично совершенно чувствуешь, зачем при случае одного пустословие достаточно, чтоб заиграла кровь, а я, сильнее ранимая, нежели многие сверстники, лишь равно ждала, что-то видишь в ту же минуту симпатия до этого времени испортит. Я далеко не безвыгодный задавалась вопросом, люблю ли моя персона его. В оный пора задавать ёбаный альтернатива было дико, на правах нельзя было равно сравнить мои чувства — мое давно боли безнадежное блаженство — от содержанием любимых кинокартин Ренетт. И сообща не без; тем сие было так самое. Моя робость, моя заброшенность, странности моей матери да отторженность ото брата от сестрой породили изумительный ми голод, инстинктивную прямодушие визави каждый толике тепла, нехай хоть со стороны немца, сего веселого спекулянта-вымогателя, какой-никакой малограмотный интересовался ничем, не считая того, чтоб систематично для нему стекались сведения.

Теперь автор убеждаю себя, что-нибудь ни плошки другого ему неграмотный было нужно. Но равным образом подле этом кое-что кайфовый ми противится. Было черт знает что еще. Было самую малость большее. Ему нравилось встречаться, бросать со мной. Иначе — для чего между тем симпатия таково долготно неграмотный уходил? Я помню каждое слово, весь круг жест, каждую интонацию. Он рассказывал для особый жильё на Германии, для Bierwurst [62] равным образом Schnitzel, [63] насчет Черный Лес, [64] равным образом улицы старого Гамбурга, равным образом Рейнланд, относительно Feuerzangenbowle, в отдельных случаях на ярко-рыжий жженка помещается уставленный пряной гвоздикой моргающий апельсин, относительно Keks [65] равным образом Strudel, [66] да Backofen, [67] равным образом Frikadelle [68] вместе с горчицей, равным образом насчет то, какие яблоки росли во саду его бабушки по войны. А пишущий эти строки рассказывала ради мать, насчет ее таблетки, насчет ее странности, ради апельсинный мешочек, для ловушки ради раков, относительно разбитые отрезок времени из треснутым посредине циферблатом, для то, аюшки? ежели бы не запрещается замыслить желание, мы пожелала бы, чтоб таковой число отроду безвыгодный кончался.

Он взглянул в меня, да наши мировоззрение по-взрослому сошлись, притянулись, наравне случалось во нашей вместе с Кассисом игре во гляделки. Но получи и распишись оный однажды первой отвела зеницы я.

— Извини, — буркнула я.

— Да нет, нормально! — сказал он. И по неизвестной причине приблизительно оно равно было.

Мы пособирали до этих пор грибов равным образом дикого тимьяна — с его маленьких лиловых цветков веяло ажно резче, нежели с культурного собрата, — равным образом сызнова маленько припозднившейся земляники у пня. Когда Томас пробирался насквозь бесстрастный березовый валежник, я, будто бы бы невзначай, как потеряв равновесие, сколько-нибудь коснулась его спины, равным образом его жарко снова век после, аккуратно тавро, жгло ми руку. Потом я сидели у реки равно следили, равно как багровый чревный накопитель проваливается вслед за деревья. Внезапно ми показалось, предлогом во темной воде мелькнуло в некоторой степени черное, частично скрытое водным путем посредине клинообразный возникшей ряби — рот, глаз, лоснящийся извив переваливающегося бока, зубастая пасть, по-над ней усами свисают ржавые крючки, — черт знает что чудовищных, невероятных размеров, исчезнувшее, в навечерие нежели автор успела сообразить, который это, оставив на фолиант месте в воде только что зыбь несомненно взбаламученные круги.

Я вскочила, машина яро забилось.

— Томас! Ты видел?

Он взглянул лениво, из сигаретой во зубах. Коротко сказал:

— Бревно. Несет течением. Они тута неусыпно встречаются.

— Да недостает же! — лихорадочно выкрикнула аз многогрешный не без; дрожью во голосе. — Я видела, Томас! Это ома, сие была ома! Матерая, Матерая!

Молнией сорвавшись от места, ваш покорнейший слуга понеслась для Наблюдательному Пункту после своей удочкой. Томас со смешком сказал:

— Да ну, брось! Даже неравно сие старуха щука. Хотя поверь, Уклейка, такого размера щуки малограмотный бывают.

— Это была она, Матерая, — строптиво твердила я. — Она. Она. Длиной во двунадесять футов. Поль говорил, черная, в качестве кого ночь. Никакое сие отнюдь не бревно. Это ома.

Томас смотрел для меня да улыбался. Секунду либо двум пишущий эти строки выдерживала его ясный, вызывающий взгляд, попозже смутилась, отвела глаза.

— Это она, — повторяла мы крохотку слышным шепотом, — Это она. Я знаю.

Что сказать, ваш покорнейший слуга постоянно гадала потом. Возможно, сие равно впрямь, в качестве кого говорил Томас, было плавучее бревно.

Конечно же, нет-нет да и мы подина прекращение ее поймала, никаких двенадцати футов на Матерой никак не оказалось, хотя, не имеется слов, таковский громадной щуки ни один человек у нас безграмотный видал. Не вырастают щуки перед ёбаный величины, говорю ваш покорный слуга себе, а то, что такое? моя особа видала тогда, — alias то, в чем дело? ми померещилось, — во оный табель бери реке было величиной не без; крокодила, из которым боролся Джонни Вайсмюллер [69] в утренних воскресных сеансах у нас на «Мажестик».

Но сие объединение зрелом размышлении. В те годы далеко не существовало до этого времени таких преград на веры, в качестве кого разумный доминанта равно логика. Мы верили своим глазам. И черт вместе с ним временем по-над сим потешались взрослые, так который знает, идеже она, правда? В душе пишущий эти строки была убеждена, сколько во оный число увидала вещь чудовищное, многоопытное, коварное, на правах самочки река, то, почто человеку уразуметь малограмотный около силу. Оно стенка Жаннетт Годэн. Оно стенка Томаса Лейбница. Оно немножечко невыгодный стенка меня.

Часть четвертая

«la mauvaise réputation»


0.

Вычистить равным образом освежевать анчоусы, насандалить солью в глубине равно снаружи. Засыпать вовнутрь каждой рыбки сильнее крупной соли равно веточки солероса. Уложить на бочку головками кверху, украшать слоями соли.

Очередной маневр. Открываешь бочку, видишь: стоят получай хвостиках во мерцающей серости соли, пялятся возьми тебя из тихий рыбьей тоской. Берешь как следует с целью сегодняшней готовки, оставшуюся укладываешь наравне следует, добавив соли равным образом солероса. В полутьме погреба зенки рыб полны безнадежного отчаяния, по образу у детей, тонущих во колодце.

Немедленно сии мысли долой, как бы головку не без; цветка.

Мать пишет синими чернилами, чисто выводит, хотя строчки косят. Внизу приписывает в некоторой степени сделано кое-как, так сверху томишко самом «нелини-былини», немыслимые неясный жирным красным, в духе помада, карандашом: «тенлини батлителникони» — отсутствует таблеток.

Она стала без просыпа их от введение войны, сперва безвыгодный часто, единовременно на месяц, а в таком случае равно реже; потом, на так странное лето, нет-нет да и неусыпно чувствовала благовоние апельсинов, — помимо особой оглядки.

«Я. по сию пору старается помочь, — небрежно выводит она. — Нам обоим ото сего одну крошку легче. Ходит ради таблетками во „La Rép“ ко одному малому, его Уриа знает. По-моему, неграмотный всего-навсего после этим. У меня ешь — не хочу ума далеко не спрашивать. Ведь никак не твердый а он. Не так сколько я. Стараюсь невыгодный представлять вида. Зачем? Он неграмотный выдает себя. И в часть спасибо. На особый мугам симпатия об ми печется, всего-навсего сие всегда зря. Между нами трещина. Он там, идеже свет. Ему передать страшно, какие страдания ваш покорнейший слуга терплю. Я сие знаю равно покамест значительнее ненавижу его из-за то, аюшки? некто такой».


И потом, поуже задним числом гибели отца:

Нет таблеток. Немец говорит, может вновь достать, да симпатия неграмотный приходит. С ума сойду. Своих детей бы продала, чтоб только лишь единовременно типично уснуть.

У последней записи, вроде ни странно, глотать дата. Она-то равно пролила свет. Мать тряслась по-над своими таблетками, прятала бутылочку подальше держи город ящика на своей спальне. Бывало, вынет, перевернет, посмотрит в свет. Коричневое стекло, в этикетке поперед этих пор дозволено разграничить полустертую заголовок по-немецки.

Нет таблеток.

В ту нокаут как бы разок равным образом были танцы, равно был крайний апельсин.


0.

— Ах да, Уклейка, хоть сколько-нибудь безвыгодный забыл!

И, обернувшись, метнул, по образу мальчишка мячик: поймаю — безвыгодный поймаю. Такая у него была манера, прикинуться, мнимый забыл, да подразнить: мол, неграмотный ухватишь особенный трофей, на Луару канет — равным образом все.

— Твой любимец!

Я сверх труда поймала левой рукой апельсин, засмеялась.

— Скажи своим, чтоб нонче приходили на «La Mauvaise Réputation». — Подмигнул, шары иезуитски блеснули кошачьим изумрудом. — Там нечто веселенькое намечается.

Мать, понятно же, на жизни никак не позволила бы нам выходить для найт глядя. Хотя комендантский период временно на целом соблюдался отнюдь не строго, были да иные опасности. Под покровом ночи бывало бездна такого, относительно нежели наша сестра равным образом безвыгодный подозревали, равным образом на запоздалый минута получавшие увольнительную немецкие солдаты то и дело наведывались во кафе, чтоб выпить. Они, понятно, стремились совершать сие никак не во Анже, где-нибудь подальше ото бдительного ока «эсэс». Это наша сестра знали изо наших разговоров не без; Томасом, равно иногда, заслышав со дальней дороги гам мотоцикла, ваш покорнейший слуга думала, который сие возлюбленный возвращается ко себе. Я представляла себя его: ветром откинуты кудряшки со лба, лик озарено лунным светом, льющимся надо холодно-призрачной Луарой. Конечно, сие был в силах бытийствовать который угодно, так автор этих строк завсегда считала, в чем дело? сие Томас.

Сегодня целое было никак не так, по образу всегда. Эта тайная саммит вдвоем, подобает быть, вселила на меня смелость, да ми казалось, что-нибудь однако возможно. Накинув получи закорки китель, Томас черепашьим шагом махнул да укатил, вздымая из-под колес туча желтой луарской пыли. И на оный а мгновение злоба у меня невмочь заныло. Потоком холода охватило острое чувствование утраты, равным образом аз многогрешный ринулась вслед за ним, вдыхая его пыль, размахивая руками, да уже век бежала, даже если мотоциклет еще скрылся из-за поворотом дороги возьми Анже, да слезы, стекая со щек, оставляли получай пропыленной маске лица розовые дорожки.

Мне было мало.

Прошел выше- день, экий головокружительный день, равно душа поуже рвалось получи и распишись куски на бешенстве разочарования. Я взглянула получи солнце. Четыре часа дня. Это длилось нельзя долго, приблизительно огулом день, однако безвыездно одинаково сего было мало. Мне нужно было больше. Большего. От томившейся на дойки этой новой жажды мы во отчаянии кусала губы. Память что касается мимолетном прикосновении вплоть до этих пор сжигала ми ладонь. Я так равно рукоделие подносила руку ко губам, целовала блюдомый кожей живой след. Вспоминала, наравне заветные стихи, каждое его слово. Оживляла на памяти всякий полезный время свидания вместе с растущим неверием — что во зимнее утро, когда-когда силишься переворошить лето. Но мою жажду ничто никак не удобно было утолить. Я хотела снова-здорово наблюдать его, теперь же, не долго думая же. В голове проносились бредовые видения: по образу автор совокупно ноги далеко-далеко, в духе живем во лесу на почтительном расстоянии с людей, питаясь грибами, да земляникой, да каштанами предварительно самого окончания войны.

Они нашли меня в Наблюдательном Посту: вместе с апельсином на руке пишущий эти строки лежала держи спине, глядючи наверх сверху нависшую шатром осеннюю листву.

— С-сказала, что-нибудь т-тут будет, — Поль от века до века заикался во присутствии Рен. — К-когда р-рыбу удил, в-видал, на правах возлюбленная на л-лес шла.

Рядом со Кассисом спирт казался таким робким, неуклюжим, дьявол приметно стеснялся своих обшарпанных полотняных штанов, перешитых изо дядькиного комбинезона, голых щиколоток, торчащих изо сабо. С ним приплелся равным образом его благообразный барбос Малабар получи поводке изо зеленого садового шпагата. Кассис вместе с Рен ажно невыгодный переодели школьную форму, вихры Ренетт были подвязаны желтой атласной ленточкой. Я денно и нощно удивлялась, с чего Поль ходит таким оборванцем, во всяком случае у него мамаша белошвейка.

— Что сие не без; тобой? — не без; опаской спросил Кассис. — Дома тебя нет, аз многогрешный медянка было решил… — Он нахмуренно взглянул бери Поля, позже предостерегающе — держи меня. — Сюда фактически сам черт далеко не приходил? Или приходил? — еле слышно спросил он, в открытую стесненный присутствием Поля.

Я кивнула. Кассис возмущенно всплеснул руками.

— Я в чем дело? тебе говорил? — злобно зашептал он. — Что моя особа тебе говорил? Чтоб никогда в жизни неграмотный оставалась одна с… — Снова воззрение на сторону Поля. — Ладно, пошли-ка кризис миновал домой, — сказал спирт сейчас громче. — Мать беспокоиться начала, возлюбленная безотлагательно pave готовит. Ну же, скорей пошли, а то…

Тут Поль заметил лима у меня во руке.

— Ещ-ще д-достала? — спросил спирт комически равным образом от растяжкой.

Кассис вместе с презрением посмотрел бери меня, вроде бы говоря: Дурочка, что-нибудь ж твоя милость для видимости выставила? Теперь придется делиться.

Я застыла на нерешительности. Делиться во мои мероприятия малограмотный входило. Апельсин ми был нужен держи теперешний вечер. Но Поля сейчас охватило любопытство. Он был в состоянии проболтаться.

— Если никому безвыгодный скажешь, дам тебе апельсина, — в конце концов проговорила я.

— От-ткуда некто у-у тебя?

— Выменяла для рынке, — невыгодный моргнув глазом ответила я. — За часть сахару равным образом парашютный шелк. Мать невыгодный знает.

Поль кивнул, оробело взглянув бери Рен.

— М-можно лично без дальних разговоров равным образом поделить, — сказал дьявол несмело. — У меня ножик есть.

— Дай сюда, — сказала я.

— Я порежу, — тогда но вызвался Кассис.

— Это мои апельсин, — припечатала я. — Резать мне.

Мысли прокручивались молниеносно. Я, конечно, сумею упрятать одну крошку апельсинной корки, а неграмотный хотелось, чтоб Кассис кое-что заподозрил.

Повернувшись ко по всем статьям спиной, мы стала разъединять апельсин, стараясь отнюдь не нарезать руку. На четверик части разобщить было бы не задавайся простого: первоначально напополам равным образом каждую половинку пополам — так получи и распишись оный разок ми приходится было отчикнуть до нынешний поры кусочек, хватит за глаза большенный пользу кого моих нужд равным образом на так а эпоха хватит маленький, чтоб шелковица но с всех припрятать, такой, чтоб дозволено было перед поры сдерживать во кармане. Надрезав, аз многогрешный увидела, ась? пожертвование Томаса оказался красным севильским апельсином, кровавиком; мы в качестве кого завороженная уставилась держи кровавокрасный сок, стекавший объединение пальцам.

— Что твоя милость затем копаешься? — с нетерпением взорвался Кассис. — Не можешь апельсинчик получай хорошо части разделить?

— Могу, — огрызнулась я. — Кожа жесткая.

— Д-дай-к-ка… — Поль потянулся ко мне, равно бери момент ми показалось, в чем дело? спирт успел заприметить оный пятый, абсолютно махонький кусочек, предварительно нежели автор упрятала его на рукав.

— Готово, — сказала я. — Порезала.

Кусочки получились разные. Я старалась во вкусе могла, да весь в одинаковой мере одна четвертинка получилась известно крупней других, а одна вовсе маленькая. Я взяла ее. И отметила, аюшки? Поль самую крупную протянул Рен.

— Сказал ведь, мы порежу, — негодовал Кассис, наблюдая вслед за этой картиной. — Вон какая убогая ми досталась. Ну твоя милость да криворукая, Буаз!

Я не проронив ни слова вонзила болезнь во особенный апельсин. В конце концов Кассис прекратил бормотать равно съел свою долю. Поль постоянно поглядывал нате меня где-то странно, а ни болтология невыгодный сказал.

Мы побросали корки на реку. Мне посчастливилось соблюсти обрубок корки после щекой, всю остальную ваш покорный слуга выбросила — однако казалось, сколько Кассис после мной следит; так симпатия капельку утихомирился, равно у меня отлегло с сердца. Интересно, заподозрил симпатия что-нибудь? Я тихомолком вынула из рта корку равным образом сунула на карман, беспечально воссоединив ее от запрятанной тама пятой четвертинкой. Я весь но надеялась, который сего окажется достаточно.

Я показала им, как бы оттереть пакши да пасть мятой равным образом фенхелем, что промывать землей подина ногтями, чтоб безвыгодный осталось желтизны с апельсиновой корки, равным образом автор форвард от полина домой, идеже мать, во одиночестве мурлыча себя около нос, готовила во кухне ужин.

Замочить репчатый батун равным образом лук-шалот во оливковом масле, добавив новый розмарин, лешье мясо равным образом незначительный лук-порей. Добавить пригоршню сушеных помидоров, базилик равным образом тимьян. Четыре анчоуса изрезать вдоль, насрать на кастрюлю. Оставить держи высшая оценка минут.

— Буаз, принеси-ка анчоусов изо бочки. Четыре вычуры крупных.

Я спустилась во ледник вместе с миской равным образом деревянными щипцами, с тем солью безграмотный разъело кожу нате ладонях. Я вынула рыбу, далее апельсинный мешочек во защитной банке. Положила тама небывалый кусочек апельсина, выдавив розовое масло от соком, чтоб оживить, бери старую кожуру, следом убористо порубила ножом остатки, ссылала во мешочек. Сразу энергично запахло. Я вновь уложила мешочек на банку, вытерла белая смерть со крышки равно опустила банку на приёмник передника, дай тебе далеко не выветривался драгоценный запах. Наскоро провела ладонями согласно соленой рыбе, с тем мамка никак не учуяла.

Добавить чашку белого корень зла равно отварный рассыпной картофель. Добавить кулинарных обрезков — остатки бекона, мяса сиречь рыбы — да столовую ложку растительного масла. Тушить в самом слабом огне десятеро минут, безграмотный мешая равным образом малограмотный поднимая крышки.

Слышно было, во вкусе возлюбленная напевает для кухне. Голос у нее был безграмотный чрезмерно мелодичный, ажно ряд скрипучий, возлюбленный так взвивался, ведь стихал:

— Добавить сырого, незамоченного пшена… у-ум у-ум-м… равно уменьшить огонь. Держать подо крышкой… у-ум у-ум-м… цифра минут, отнюдь не помешивая… у-ум… в эту пору никак не пустит сок. Слить на неглубокую посуду… у-ум у-ум у-ум-м… засветить маслом да запечь, чтоб хрустело.

Поглядывая, в чем дело? происходит в кухне, ваш покорнейший слуга во завершающий единовременно поместила апельсинный мешочек подо теплые трубы.

И стала ждать.

Некоторое времена ми казалось, в чем дело? безвыгодный получилось. Мать все еще возилась нате кухне, неровно равным образом урывочно мурлыча себя вещь по-под нос. Помимо pave нас ждал вновь да варварский через обилия ягод пирог да во плошках серо-зеленый однолетник вместе с помидорами. Прямо-таки беззаботный ужин, даже если взбрызгивать было приметно нечего. У матери случались такие закидоны; в некоторых случаях на настроении — пиршество, во ее черные пора пишущий сии строки ели холодные блинчики, умащивая остатками rillettes. Сегодня возлюбленная была предлогом безграмотный на себе, шерсть выбились прядями изо общепринято туго стянутого пучка, ланиты блестят, личико раскраснелось с печного жара. Что-то лихорадочное было на ней, равным образом во том, равно как симпатия говорила, равно на том, как бы порывисто прижала для себя Рен, насилу та вошла, — такое, равно как равным образом единичные случаи рукоприкладства, иногда не без; ней шибко редко, — самопроизвольно нота ее речи, данный лихорадочный взволнованность пальцев, рано или поздно симпатия мыла посуду, в некоторых случаях резала овощи.

Нет таблеток.

Складка в кругу глаз, плойка кругом рта, натянутая, вымученная улыбка. Когда автор этих строк подавала ей анчоусы, симпатия взглянула держи меня вместе с сверх ожидания ласковой улыбкой, которая, возможно, месяцок отворотти-поворотти равным образом смягчила бы мое сердце.

— Буаз!

Мне представился Томас, работающий возьми берегу реки. И то, в качестве кого аз многогрешный увидала промежду реки черт знает что чудовищное, мелькнувшее роскошным маслянистым неудачно по-над поверхностью воды. Хочу, чтоб… хочу, чтоб… твердила автор для себя, чтоб симпатия сидел настоящее вечерком во «La Mauvaise Réputation» да чтоб его кителек был спустя рукава перекинут при помощи спинку стула. Внезапно автор этих строк представила себе, зачем автор превосходно красивая кинозвезда, аюшки? сверху ми шелковое со струящимся шлейфом одежда да что такое? всегда в меня смотрят. Хочу, чтоб, чтоб… Ах, неравно б у меня в тот же миг во руках была удочка…

Мать смотрела нате меня из выражением странного, пусть даже какого-то волнующего сострадания.

— Буаз? — повторила она. — Ты здорова? Уж отнюдь не больна ли ты?

Я молчаливо мотнула головой. Нежданно-негаданно, верно внезапным ударом кнута меня захлестнула ксенофобия для самой себе. Хочу, чтоб… хочу, чтоб… Я преднамеренно придала лицу сердитое выражение. Томас. Только ты. Всегда.

— Мне должно ловушки проглядеть, — уныло буркнула ваш покорнейший слуга матери. — Скоро приду.

— Буаз! — услышала автор этих строк после собою ее оклик, хотя отнюдь не обернулась.

Я кинулась ко реке, ваш покорнейший слуга в двойном размере просмотрела домашние ловушки, убеждая себя: гляди сейчас, то-то и есть сейчас… во всяком случае ми приблизительно надо, чтоб мое охота исполнилось…

Везде пусто. В приступе внезапной жгучей ярости ваш покорнейший слуга пошвыряла застрявшую глупость — уклеек, пескарей, камбалу, маленьких угрей — назад во реку.

— Где твоя милость прячешься? — прокричала ваш покорный слуга безмолвной реке. — Где ты, трусливая, старуха карга?

У моих ног текла на сумраке неподвижная Луара, темная, насмешливая. Хочу, чтоб… хочу… Подобрав камень, моя особа зашвырнула его куда макар телят неграмотный гонял со всей силы так, что-нибудь заныло плечо.

— Где ты? Где твоя милость прячешься? А неужто покажись! Давай сразимся! ДАВАЙ!

Ни всплеска. Ничего, всего лишь беспросветный извив реки согласен проступающие изо воды песчаные отмели на сгущавшихся сумерках. В горле саднило равным образом свербило.

Слезы осиными жалами жгли уголки глаз.

— Я знаю, твоя милость слышишь, — сказала автор этих строк тихо. — Я знаю, твоя милость там.

Река предлогом соглашалась со мной. Шелковистый шум прилива отозвался у моих ног.

— Я знаю, твоя милость там, — опять-таки повторила мы отчего-то ласково, вкрадчиво.

Казалось, весь около слушает меня: деревья, шелестя листвой, река, пожухлая осенняя трава.

— Ты фактически знаешь, зачем моя особа хочу, правда? — Снова прозвучал звук моего равно равно как личиной малограмотный мой. Неожиданно взрослый, сладковато баюкающий. — Ты знаешь.

Тут ми пришла получи и распишись гений Жаннетт Годэн, равным образом та водяная змея, равным образом длинные бурые змеиные трупики, свисавшие со Стоячих Камней, да возникло чувствование — уверенность, — якобы по правилам такое а летига было у меня раньше, леодр полет тому назад. Она во всяком случае гнусь поганая, чудище. Как позволительно входить не без; чудищем во сговор?

Хочу, чтоб… Хочу, чтоб…

Может, бери томик самом месте, идеже моя персона стою сейчас, стояла да босоногая Жаннетт, смотрела нате воду? Что симпатия могла себя пожелать? Новое платье? Новую куклу? Что?

Белый крест. «Незабвенной доченьке». И шелковица ми подумалось, что-нибудь далеко не приближенно полоз равным образом очень умереть, чтоб становиться незабвенной да чтоб гипсовый ангел-хранитель у изголовья да тишина.

Хочу… Хочу…

— Я отпущу тебя обратно, — лакейски шептала я. — Ты чай знаешь.

На секунда ми показалось, как ваш покорнейший слуга как бы увидела, несколько черное вздыбилось для воде, тихонько сверкнуло, так сказать мина, острый металл. Нет, попросту показалось.

— Честно, отпущу, — тихо-тихо повторила я. — Брошу наоборот на реку.

Но хоть разве который да было, ничто значительнее никак не появлялось. Внезапно рядом, что дура, квакнула лягушка. Становилось зябко. Я повернулась равным образом пошла назад полями, равно как да пришла, сорвав ряд початков кукурузы, в надежде не поставить в вину кровный запоздалый приход.

Мало-помалу автор стала ощущать благоухание готовящегося pave да ускорила шаг.


0.

«Потеряла ее. Теряю их всех».

Написано во альбоме моей матери напротив рецепта ежевичного пирога. Мелкие мигреневые буковки, черные чернила, строчки наезжают одна для другую, перекрещиваются, точно бы ажно ей своего шифра недостаточно, чтоб скрыть близкий страх, кой симпатия прячет да ото нас, да через себя.

Сегодня смотрела бери меня, лже- меня нет. Так хотела притиснуть ее ко себе, же симпатия стала такая большая, аз многогрешный боюсь ее глаз. Только Р.-К. уже неграмотный ничуть очерствела, а на Б. сейчас нисколько родного. Я просчиталась, думая, который мальцы ась? деревья. Ветки подрежешь — станут не чета расти. Не так. Не так. Когда Я. погиб, понукала их во рост. Хотела, чтоб скорей взрослели. Вот они равно стали не чета меня. Как зверьки. Сама виновата. Сама что-то около хотела. Снова повечеру апельсины во доме, а миздрюшка неграмотный чувствует запаха, только лишь я. Голова болит. Если б возлюбленная положила ми для лбишко руку. Кончились таблетки. Немец говорит, может сыт сообразно горло еще, только безграмотный приходит. Буаз. Уже ко ночи явилась домой. Как равным образом я, напополам.

Похоже получай бред, а ее напев слышится ми отчего-то потрясно ясно. Он престижно пронзительно резко, звук женщины, изо последних сил удерживающейся сверху грани здравого смысла.

— Немец говорит, может намозолить глаза еще, хотя безграмотный приходит.

Мама, мама! Если бы пишущий эти строки знала.


0.

Все сии безгранично долгие ночи пишущий сии строки вместе с Полем понемногу вчитывались во альбом. Я расшифровывала слова, а дьявол записывал весь бери маленькие карточки равным образом сортировал объединение смыслу, пытаясь возбудить движение событий. Он невыгодный высказался ни разу, даже если в отдельных случаях я, безвыгодный объяснив ему причины, пропускала отдельные места. В среднем наша сестра проходили из-за нощь две-три странички, нимало немного, хотя ко октябрю проработали уж едва половину альбома. Все-таки сегодня сие было куда как легче, нежели от случая к случаю моя особа пыталась сие совершать на одиночку; автор сих строк постоянно засиживались допоздна, вспоминая детство, да Наблюдательный Пункт, да Стоячие Камни из навешанными трофеями, равно безмятежную бытье накануне Томаса. Пару однажды автор этих строк немножечко было никак не открылась Полю, же спокон века спохватывалась вовремя.

Нет, безвыгодный нужно Полю сие знать.

Альбом моей матери — сие лишь только одна история, не без; которой дьявол до какой-то степени сделано был знаком. Но то, ась? стояло вслед за сим альбомом… Я взглянула в Поля: ты да я сидели корешок противу друга, накануне нами бутыль куантро, [70] за спиной получи печке попыхивал кофейник не без; кофе. Красные отблески озаряли его лицо, старые пожелтевшие усы рдели объединение контуру. Он поймал моего соображение — похоже, в эту пору сие приходится однако чаще да чаще, — улыбнулся.

Это была малограмотный прямо улыбка, нечто крылось следовать этой улыбкой, — взгляд, экой испытующе-насмешливый, — через него ретивое у меня встрепенулось, а ланиты вспыхнули сильней, нежели с печного огня. И туточки пишущий эти строки сказала себе: кабы автор ему расскажу, исчезнет у него данный взгляд. В жизни неграмотный скажу. Ни вслед что.


0.

Когда аз многогрешный вошла во дом, до сей времени ранее сидели после столом. Мать встретила меня какой-то странной натужно-приветливой фразой, так видимое дело было объединение всему, в чем дело? симпатия едва сидит. Мое чуткое чувство уловило букет апельсина. Я малограмотный сводила не без; нее глаз. Мы ели молча.

Праздничный пища тяжело, по образу комья глины, оседал на желудке, который-нибудь отказывался обретать пищу. Я размазывала в соответствии с тарелке еду, непостоянно никак не убедилась, что такое? мамаша никак не смотрит, равно в таком разе запихала весь на кармашек передника, чтоб за выбросить. Особо безумствовать было нечего. Мать была сделано такая, аюшки? едва ли ли заметила бы, инда коли бы автор шваркнула еду не без; тарелки об стенку.

— Пахнет апельсином. — Голос срывается через отчаяния. — Кто принес апельсины во дом?

Тишина. Мы смотрим сверху нее недоуменно: что-нибудь дальше?

— Ну? Признавайтесь! Кто принес апельсины? Теперь крик взвивается, припечатывает, уличает. И Рен безотлагательно поворачивается ко ми вместе с виноватым видом.

— Ты что? — Я стараюсь болтать ровно, крохотку раздраженно. — Откуда у нас апельсины?

— Не знаю. — Подозрительно сужены глаза. — Может, ото немцев. Почем аз многогрешный знаю, идеже вам не без; утра поперед вечера шатаетесь!

Это приблизительно недалече ото правды, почто в минута автор теряюсь, а однако а беру себя во руки. Повожу плечами, драматически чувствуя, что-нибудь получи меня сосредоточенно смотрит Ренетт. Кидаю держи нее предостерегающий взгляд: Ты что, хочешь целое мастерство испортить?

Ренетт опять-таки принимается ради нестандартный пирог. Я невыгодный свожу око не без; матери, стараясь ее переглядеть. Она на этом посильней Кассиса, ставни непроницаемые, наравне двум темные сливы. Но видишь родительница встает, чуточку невыгодный сбив со стола тарелку, крохотку невыгодный стащив следовать лицом скатерочка со стола.

— Что уставилась, а? — орет возлюбленная мне, взмахивая руками. — Что уставилась, чертовка? Что закачаешься ми отведать хочешь?

Я заново повожу плечами:

— Ничего.

— Врешь! — Голос пронзительно-птичий, резкий, разящий, во вкусе нос дятла. — Вечно меня глазами сверлишь да сверлишь. Что увидела? Что у тебя, мерзавка, во башке?

Я вдыхала ее раздражение, ее страх, равным образом дух наполнялось ликованием. Мать отвела глаза. Сломала, пронеслось у меня во голове, пишущий эти строки ее сломала. Победа.

И симпатия сие поняла. Взглянула получи меня уже в один из дней коротко, однако схватка была сейчас проиграна. Я улыбнулась с горем пополам заметно, равно возлюбленная сие увидала. Со знакомой беспомощностью ее связи потянулась для виску.

— Голова разболелась, — из трудом произнесла она. — Пойду прилягу.

— Вот равным образом правильно, — флегматически сказала я.

— Не забудьте посуду помыть, — бросила мать, а сие было еще чистое коммоция воздуха. Она поняла, аюшки? проиграла. — Не убирайте мокрую. Не оставляйте…

Она осеклась, смолкла, уставившись держи минута на одну точку. Как статуя, застыла для полуслове из полуоткрытым ртом. Конец словоблудие вот так фунт завис во воздухе сверху аж полминуты.

— Тарелки возьми сушке сверху ночь, — договорила возлюбленная перед разлукой да пошла, шатаясь, бросать в соответствии с коридору, всего только разок остановившись, чтоб заскочить на ванную, идеже таблеток сейчас невыгодный было.

Мы — Кассис, Ренетт да пишущий эти строки — переглянулись.

— Томас хочет, чтоб наша сестра пришли настоящее вечерком на «La Mauvaise Réputation», — сказала ваш покорнейший слуга брату из сестрой. — Сказал, довольно весело.

Кассис выпучился сверху меня:

— Как сие ты…

— Чего «как»? — парировала моя персона вопросом получай вопрос.

— Да извольте уж… — прозвучало тихо, из нажимом, ажно из некоторым страхом.

И тута он, похоже, утратил круглый частный авторитет. Лидером, главным на нашей тройке, нынче стала я. Но, странное дело, даже моя персона одним пыхом сие поняла, ми было безграмотный впредь до ликования. Голова моя была занята другими мыслями.

Вопрос Кассиса моя персона приближенно да безграмотный удостоила ответом.

— Подождем, доколь симпатия уснет, — припечатала я, — часок-другой, невыгодный больше, впоследствии пойдем полями. Чтоб шишка на ровном месте отнюдь не видал. А затем — не грех пропасть во проулке, подождать, доколь спирт приедет.

Глаза у Ренетт загорелись, однако Кассис отозвался невыгодный вмиг равно вяло.

— Зачем нам туда? — бросил он. — Что нам после делать? Рассказать нечего, а журналы ради фильм симпатия поуже приволок.

Я сверкнула возьми него глазами:

— Журналы! И сие все, почто тебе надо? Кассис сурово надулся.

— Он сказал, вслед за тем кое-что затевается! Разве тебе малограмотный интересно? — отнюдь не унималась я.

— Не особенно. Это небезопасно. Сама знаешь, стрефил может…

— Ты не мудрствуя лукаво трус, — разъяренно припечатала я.

— Я невыгодный трус!

Но симпатия безусловно трусил. Было различимо в области глазам. — Трус.

— Просто невыгодный понимаю, зачем…

— Докажи, что-нибудь безграмотный трус, — неграмотный отставала я. Молчание. Кассис бросил умоляющий лицезрение держи Рен. Я перехватила, впилась на него своим взглядом. Секунды двум Кассис держался, отвел глаза.

— Что ради глупости, — сказал дьявол вместе с деланым равнодушием.

— Нет, твоя милость докажи, докажи!

Кассис несамостоятельно развел руками, откровенно сдаваясь:

— Ну хорошо, только, хозяйка увидишь, сие бесплодная потребление времени.

Я победно рассмеялась во ответ.


0.

Кафе «La Mauvaise Réputation», иначе говоря попросту «La Rép» ради завсегдатаев. Деревянный пол, полированная киоск бара равно анахронический рояль сбочку (понятно, пятьдесят процентов клавишей в настоящее время отсутствует, а поверху крышки достаточно кринка от цветущей геранью), бутылки на шпалеры (в прошлое времена зеркальной стенки никак не было), стаканы навешаны получи штыри округ стойки да около ней. На смену прежней вывески пришла голубая неоновая, появились игральные да музыкальные автоматы, а на те период был только лишь рояль ну да изрядно столиков, которые позволительно было сблизить для стенке, если бы кому-то захотелось потанцевать.

Было дух — следовать рояль садился Рафаэль, а порой да кто-нибудь изо женщин, Колетт Годэн тож Аньез Пети, пел. В те эра магнитофонов отнюдь не водилось, приемники были по-под запретом, хотя за вечерам, рассказывают, на кафешка некогда оживленно, равно случалось, буде мятель дул во нашу сторону, ажно перед нас путем полина долетала музыка. Именно на этом дансинг Жюльен Лекос продул во картеж свое южное поскотина — ходили слухи, как симпатия ставил равно в свою жену, да получай эдакий нагар охотников отнюдь не нашлось; равным образом не ась? иное сие кафешантан из чего можно заключить вторым домом с целью местных пьянчуг, которые либо курили, расположившись сверху terrasse, либо играли у крыльца во petanque. [71] Отец Поля неоднократно тама захаживал, для явному неодобрению нашей матери, равным образом примерно пьяным его аз многогрешный ни разу отнюдь не видала, совершенно трезвым некто в свой черед безвыгодный казался, улыбался прохожим мутными глазами, скалясь желтыми искусственными челюстями. Мы тама неграмотный ходили никогда. Мы держались своей территории, считая есть такие места своей вотчиной, а остальные, взрослые, сосредотачивались на деревне, на местах загадочных alias малозначительных. В церкви, возьми почте — после Мишель Уриа сортировала письма равным образом с того места распространяла всякие сплетни, — на маленькой школе, идеже пишущий сии строки провели раннее детство, в эту пору заколоченной.

И уже было кафешантан «La Mauvaise Réputation».

Мы обходили его в обход уже равным образом потому, ась? этак велела мать. Особенно кровожадно возлюбленная ненавидела пьянство, свинство равно распущенность, а так обычай олицетворяло на нее безвыездно сии пороки. И уж на что на костел мамка никак не ходила, симпатия была сторонницей исключительно пуританского образа жизни со его убежденностью стараться безграмотный покладая рук, вмещать землянка на чистоте равным образом приучать дети корректность да хорошие манеры. Если ей доводилось проскользнуть мимо, родительница преднамеренно шла невыгодный поднимая глаз, шаль стянут возьми титечки крест-накрест, цедилка поджаты, невыгодный слыша звуков музыки равно смеха, доносившихся изо кафе. Непостижимо, что-то не аюшки? иное она, дева от таким самообладанием, от таким рвением ко порядку, стала жертвой наркотиков.

«Как те часы, — пишет возлюбленная во альбоме, — меня рассекло пополам. Восходит луна, равно мы самоё далеко не своя».

И шла для себе, чтоб автор отнюдь не видели, что такое? от ней творится.

Я далеко не поверила своим глазам, когда, расшифровывая тайные записи, поняла, что, оказывается, мама точный наведывалась на «La Mauvaise Réputation». Ходила тама в один из дней во неделю не ведь — не то хоть чаще, во потемках, тайно, с головы раз в год по обещанию из отвращением, презирая себя вслед за то, сколько малограмотный может иначе. Нет, симпатия безграмотный попивала. Какое пьянство, неравно на погребе было переставать бутылок да со сидром, да не без; prunelle, [72] иначе говоря аж calva [73] изо Бретани, от ее родины? Пьянство, сказала симпатия нам однова на неслыханный мгновение откровения, — упущение наперекор самой природы плодов, фруктовых деревьев, самого вина. Это надругательство, сие опоганивание их, как бы принудительные меры вкушать надругательство любви. Тут симпатия вспыхнула и, нелюбезно повернувшись, бросила:

— Рен-Клод, олеонид равно базилик, быстро!

Но сии фразы автор этих строк запомнила навсегда. Вино, в области капле извлекаемое, выпестываемое ото момента перерождения почки на фрукт да проходящее при помощи столько стадий, ноне безграмотный довольно вином, респектабельно лучшей участи, нежели накладывать доверху чрево бездумного пьянчуги. Оно респектабельно уважения, с достоинством радости, благоговейного ко себя отношения.

Да, моя мама понимала, зачем такое вино. Она понимала круглый дорога ослащения, ферментации, бурления равно вызревания жизни во бутылке, насыщения цветом, неспешных превращений, рождения нового отборного сорта во букете ароматов, типа возникновению ярких бумажных цветов на руке у фокусника. Ах, коли б равным образом для нас хватало ей времени да терпения! Ребенок отнюдь не яблоня. Слишком после драки кулаками не машут возлюбленная сие поняла. Нет рецепта, в качестве кого проделать про него беззаботным да сладостным претворение во совершеннолетие. Ей следовало бы сие учесть.

Конечно, на «La Mauvaise Réputation» белая смерть продаются да по мнению нынешний день. Даже ми об этом известно; никак не настоль пишущий эти строки стара, чтоб отнюдь не ухватить джазисто-сладковатый смрад марихуаны среди пивных паров равно ароматов жарящегося мяса. Бог знает, как много ваш покорный слуга нанюхалась сего ото фургона сверху колесах посредством дорогу. Нюх у меня все еще есть, невыгодный ведь что-нибудь у сего идиота Рамондэна, как-никак временами, в некоторых случаях сообразно ночам наезжают мотоциклисты, темножелтый суета со временем лично столбом стоит. Теперь сие у них называется метод восстановления сил равно ходит по-под всякими чудными названиями. Но во прежние годы ни плошки такого во Ле-Лавёз безвыгодный было равным образом на помине. Джаз-клубы во Сен-Жермен-де-Пре появились всего-навсего планирование посредством десять, правда, до самого нас они приблизительно равным образом никак не дошли, даже если равным образом на шестидесятые. Нет, мамаша ходила во «La Mauvaise Réputation» по мнению необходимости, до чистой необходимости, благодаря чего сколько всего-навсего вслед за тем равно велась тут основная торговля. Черный рынок: убранство равно обувь, а вот и все да больше безобидные вещи, как, например, ножи, пистолеты, патроны. Чего всего лишь неграмотный водилось на «La Rép»: сигареты, коньяк, открытки со голыми женщинами, нейлоновые следки равно кружевное комбинация пользу кого Колетт да Аньез: они ходили распустив волосы, красили ланиты застарелыми румянами равным образом с сего были похожи возьми деревянных раскрашенных кукол — ярко-красные пятна сообразно обеим щекам, губки алым бантиком, наравне у Лилиан Гиш. [74]

В глубинах стоячка собирались тайные сходки: коммунисты, мятежники, завтрашние политики, герои. В баре обделывались дела, плыли изо рук на щипанцы какие-то свертки, со временем на волоске слышно шептались равным образом пили вслед за победа предприятия. Кое-кто, вымазав сажей лицо, мчал получи и распишись велосипеде вследствие море во Анже, презрев комендантский час. Иногда, да аж порядочно часто, вместе с того берега реки накануне нас доносились выстрелы.

Как, следует быть, матери было противно тама ходить. Она поподробнее помечает во альбоме: таблетки с мигрени, наркотик изо больницы, поначалу принимает соответственно три, впоследствии по части шесть, соответственно десять, двенадцать, двадцать. Поставщики были разные. Первый — Филюша Уриа. Потом какой-то побратемщик Жюльена Лекоса, служебный рабочий. Кузен Аньез Пети; чей-то известный изо Парижа. У Гийерма Рамондэна, того самого, из деревянной ногой, позволено было извлечь часть с его лекарственных запасов наместо возьми бормотуха иначе а следовать деньги. Маленькие пакетики — чета таблеток, закрученных во бумажку, сосуд со шприцем, таблетки во прозрачной упаковке, — все, аюшки? угодно, только лишь бы вместе с морфином. Понятно, у врачей сим отнюдь не разживешься. Да равным образом ближайшая медсанчасть была только лишь на Анже, а из того места целое средство шли раненым солдатам. Когда собственные запасы истощались, мама выпрашивала, выторговывала, выменивала. И вела во своем альбоме учет:

0 марта, 0942. Гийерм Рамондэн, 0 таблетки морфина из-за дюжину яиц.

06 марта, 0942. Франсуаз Пети, 0 таблетки морфина вслед бутылку кальвадоса.

Она продала во Анже близкие сокровище — единственную нитку жемчуга, которая получи ней возьми свадебном фото, кольца, сережки не без; алмазиком, доставшиеся ей с ее матери. Мать была изворотлива. Почти наравне Томас, нате кровный манер, так лишь только симпатия ни в жизнь никого нет никак не обманывала. Умудрялась выпасть кроме особых потерь.

Потом заявились немцы.

Сначала приходили объединение двое. Кто на форме, кто такой без. Едва входили, во баре однако умолкали, хотя они восполняли тишину — веселились, хохотали, пили до текущий поры равно еще, поднимались, пошатываясь, когда-когда время было прикрывать бар, ухмыляясь Колетт иначе Аньез равным образом нерадиво швыряя пригоршню монет нате стойку. Иногда привозили женщин. Те были безвыгодный с наших, городские девицы во пальтуган не без; мехом. В нейлоновых чулках, на просвечивающих платьях, со волосами, завитыми, наравне у киноактрис, не без; торчащими хоть куда заколками, из выщипанными бровями, вместе с лоснящимися жгуче-красными губами равным образом белыми зубами, вместе с томными руками равным образом длинными пальцами, сжимавшими шлюмка со вином. Они появлялись всего лишь ночью, по-за немцев возьми их мотоциклах, визжали ото восторга, пролетая возьми скорости на ночи со развевающимися волосами. Четыре девицы, четверик немца. Девицы без устали разные, немцы одни равно те же.

Она пишет насчет сие на своем альбоме, эпизодически увидала их впервые:

Грязные боши со своими шлюхами. Увидали меня во моем балахоне, прыснули во кулак. Так бы их равным образом прибила. Вижу, на правах рассматривают меня, равным образом чувствую, зачем старая. Страшная. Только у одного добрые глаза. Девица, ась? позади, воочью ему наскучила. Дешевка, дурочка, возьми чулках черным карандашом навела швы. Мне ее даже если крошку жаль. А возлюбленный ми улыбнулся. Пришлось порубать губу, чтоб никак не просиять улыбкой во ответ.

Конечно, у меня в отлучке никаких доказательств, зачем родимая пишет относительно Томасе. В сих нескольких корявых строчках может околачиваться равно кто-либо иной. Нет никаких подробностей, ничто безграмотный указывает, который сие в частности он, равным образом безвыездно а мы по какой-то причине убеждена: он. Только Томаса позволительно было что-то около описать. Только Томас был способным породить у меня такое чувство.

В альбоме глотать все. Если хотеть, дозволяется весь увидеть, ежели знать, идеже искать. Последовательность событий отсутствует. В разница через со всеми подробностями описанных тайных сделок матери, тогда хоть дат почти что нет. Но симпатия дотошна получай принадлежащий манер. Описывает «La Rép» беспричинно зримо, что, читая еще столько планирование спустя, моя особа чувствую, по образу клубок подступает для горлу. Этот шум, музыка, дым, пиво, голоса, переходящие на смех иначе пьяную свару. Теперь понятно, вследствие чего нам запрещалось равным образом около приспевать для тому месту. Она жирно будет стыдилась того, в чем дело? ходила туда, больно боялась, зачем бог знает кто с завсегдатаев нам проболтается.

В ту ночь, притаившись снаружи, наша сестра ни плошки такого невыгодный увидели. Мы ожидали обнаружить потаенный притон, резервуар взрослых пороков. Я рисовала во воображении обнаженных танцовщиц, женщин со рубинами на пупке, вместе с распущенными волосами дальше талии. Кассис, как и прежде прикидываясь равнодушным, тайком мечтал вкусить борцов Сопротивления, гез во черном, их бедственный созерцание лещадь защитной ночной маскировкой. Ренетт представляла себе, зачем симпатия сама, накрашенная да напомаженная, сидит там, накинув получай плечища меховое манто, равным образом потягивает мартини.

Но на ту Морана мы, вглядываясь на мутное окно, безоговорочно невыгодный увидели сносно для того себя интересного. Несколько стариков после столиками, лузга ради зрелище на трик-трак, бревно карт, бородатый рояль, Аньез во своей блузке изо парашютного шелка, расстегнутой в три пуговички, облокотившись возьми него, несколько поет. Было сызнова рано. Томас в эту пору отнюдь не приехал.

0 мая, тевтонский москаль (баварец), 02 сильных таблеток морфина во товарообмен нате курицу, калита сахара равно свиную грудинку. 05 мая, фрицевский шпрот (с жирной шеей), 06 сильных таблеток морфина вслед 0 бутылку кальвадоса, пира муки, депеша кофе, 0 банок домашних консервов.

И вона последняя запись, датировка сознательно безвыгодный уточнена.

Сентябрь, Т/Л, чекушница от 00 сильными таблетками морфина.

Впервые симпатия малограмотный пишет, в качестве кого прямо расплачивалась. Возможно, согласно небрежности; фразы оченно горестно разобрать, писалось безоговорочно наспех. Может, возьми сего единовременно вознаграждение оказалась такой, что такое? как не стыдно писать. Какой же? Тридцать таблеток, подобает быть, обошлись ей несусветно дорого. Теперь позволяется было целую вечность единаче безграмотный голову сломя во «La Rép». Не было нужды торговаться со всякой пьянью, почитай Жюльена Лекоса. Думаю, родительница заплатила мало ли ради ту передышку, которую ей предоставили сии число таблеток. Так нежели а симпатия оплатила частный духовный покой? Сведениями? Чем-то еще?

Мы ждали во книга месте, идеже пока что биржа машин. Тогда после было легко отчего-то может статься мусорной свалки, стояли контейнеры да тама свозились поставки — бочки из пивом, а в некоторых случаях равным образом другой запрещенный товар. Сзади кафеюшка было обнесено стеной, которая отчасти терялась во зарослях бузины да ежевики. Дверь черного аллюр была открыта — хоть во октябре стояла душная жара, — да соломенный линия с бара полукольцом ложился для землю. Мы сидели верхами для стене, готовые, ежели который подойдет очень близко, без дальних разговоров стряхнуться во кусты, да ждали.


0.

Как пишущий эти строки сказала, в тот же миг затем недостаточно в чем дело? изменилось. Несколько фонарей, небольшую толику машин, людей побольше, однако дансинг «La Mauvaise Réputation» совершенно в таком случае же, та но общество со всевозможными прическами, те а лица. Сегодня заходишь — равным образом во вкусе примерно попадаешь получи и распишись полсотни назад: старые пьяницы, подрастающее племя парень от девицами возьми хвосте, аромат пива, духов равно совершенно оптом на сигаретном дыму.

Словом, отправилась тама равно я, нет-нет да и появился таковой фургон-закусочная. Мы не без; Полем спрятались получай нынешней автостоянке, вроде бог знает когда автор сих строк не без; Кассисом равным образом Рен. Ну, теперь, понятно, затем стояли машины. Ох, да холодина была; шел дождь. Бузинно-ежевичных зарослей невыгодный осталось, сегодня на этом месте весь забетонировано равным образом стоит только новая стена, вслед которую уединяются парочки иначе но пьяницы, если приспичит помочиться. Мы выслеживали Дессанжа, того самого, Люка, смазливенького. Мы притаились на тени наизворот неоновой рекламы, кидавшей мигающие блики получи и распишись сухой нитки не осталось бетон перед ногами, да ми лже- паки было девять, а в утробе кафе-бар — Томас со девицами, повисшими для нем вместе с обоих сторон; странные шутки играет не без; нами время. На стоянке во неуд ряда застыли поблескивавшие получи дожде мотоциклы.

Одиннадцать часов. Внезапно ми показалось диким, аюшки? я, вроде глупая, этак равным образом отнюдь не вышедшая изо девятилетнего возраста девчонка, вжавшись во новую бетонную стенку, подсматриваю следовать взрослыми на фолиант самом месте, что тогда, равно Поль здесь, равно его старуха моська получи и распишись неизменной веревке награду поводка. Смешные, чокнутые отец с матерью подглядывают ради баром с темноты. Что ради бред? Взрыв музыки изо музыкального автомата — что такое? после музыка, который ее знает. Даже инструменты ми чужие, электронные, отнюдь не должно ни ко губам прикладывать, ни пальцами шевелить. Девчоночий смех, резкий, противный. Через минутка портун распахнулась, да автор сих строк раздельно увидали его на обнимку не без; двумя девицами. На нем была кожаная шкетка изо тех, в чем дело? на парижском магазине стоят двум тысячи франков, а в таком случае да больше. Девки лощеные, не без; накрашенными губами, такие молоденькие на платьицах со узкими бретельками. Холод отчаяния охватил меня.

— Ну да картинка! — Волосы у меня промокли лещадь дождем, щупальцы онемели. — Прямо Джеймс Бонд от Матой Хари. Пошли домой.

Поль взглянул нате меня, наравне всегда, раздумчиво. Кто второй был способным бы да малограмотный увидать парадокс на его глазах, однако автор видела. Он в молчании взял на ладони мою руку. Ей получается уютно равным образом тепло, равно ваш покорнейший слуга почувствовала кожей его выпуклые мозоли.

— Не дрейфь, — сказал Поль.

— Что зря тогда торчать, — вскинулась я. — Выставлять себя держи посмешище. Уймись, Поль, нам вовеки малограмотный усвоить Дессанжей, нам вместе с тобой нужно сие вбить в голову себя на домашние дурацкие черепушки. Я не…

— Не смей! — произнес дьявол раздельно, символически насмешливо. — Ты ни разу в жизни малограмотный сдавалась, Фрамбуаз. Никогда.

Терпение. Его терпение; ненавязчивое, да так-таки упорное, которого хорошенького понемножку для целую жизнь.

— Что было, так прошло, — буркнула я, пряча ото Поля глаза.

— Да твоя милость далеко не изменилась почти, Фрамбуаз. Может, дьявол равно прав. Во ми по сию пору до текущий поры сидело вещь жесткое, никак не скажу чтоб доброе. Я за сего число иногда чувствую среди отчего-то твердое, в качестве кого лед, примерно булыжник во сжатом кулаке. Оно было всегда, аж на прежние времена, нечто подлое, упрямое, из достаточной долей здравого смысла, чтоб проволыниться по победного конца. Словно Матерая во оный самый число каким-то образом вошла на меня, но, метя во сердце, ухнула за сего поблизости во фундаментальный раструб. Ископаемая рыба, зажатая на камень, — моя особа видала раз как-то такое во книжке Рико оборона динозавров, — себя сжирающая на лютой ярости.

— Может, равно хоть куда бы ми поменяться, — сказала ваш покорный слуга тихо. — Может, поуже пора.

Наверное, какое-то минутка автор этих строк на самом деле что-то около думала. Поймите, ваш покорный слуга устала. Устала прежде крайности.

За сии банан месяца, прости, Господи, что автор исключительно невыгодный перепробовали. И следили из-за Люком, да урезонивали его, почему всего только неграмотный выдумывали: подкинуть ему перед сарай бомбу, познакомиться убийцу с Парижа, тюкнуть с снайперской винтовки не без; Наблюдательного Пункта. Ей-богу, моя персона готова была его убить. Злость истерзала меня, однако трепет никак не давал ми отдыхать в области ночам, беспричинно который табель был в духе треснутое зеркало, равно неослабно болела голова. И одонтагра была мощнее страха себя разоблачить; на конце-то концов, моя особа — дочурка Мирабель Дартижан. Во ми жив ее дух. Да, ми дорог был моего ресторан, равным образом инда даже если Дессанжи лишат меня мой дела, инда даже если ни одна воротила во Ле-Лавёз неграмотный захочет со мной общаться, аз многогрешный знала: совершенно эквивалентно пробьюсь. Но неподдельный муж жуть — державшийся на тайне ото Поля равно аж мной самой далеко не в корне постигнутый — был несравнимо черней да необъятней. Он засел на глубинах мой сознания, в качестве кого Матерая сверху своем илистом дне, равно ваш покорный слуга молила Бога, чтоб никаким соблазном его от того места было никак не выудить.

Еще моя персона получила неудовлетворительно письма, одно через Янника равно одно, идеже моего приветствие был выведен почерком Лоры. Я прочла бульон со растущим раздражением. Янник плакался равным образом невыгодный скупился возьми уговоры. Писал, сколько на него настали тяжелые времена. Лора его отнюдь не понимает. Постоянно использует то, почто возлюбленный зависит через нее материально, на правах манера давления. Вот сделано три лета у них никоим образом отнюдь не стало зародить ребенка, возлюбленная для тому а сваливает вину держи него. Говорит, который готова получи и распишись развод.

Если поверять Яннику, сольник моей матери может постоянно преобразовать ко лучшему. Лоре должен новое занятие, какой-то новоявленный проект. Ей на ее карьере нужен толчок. Янник умолял, чтоб, коли у меня лакомиться сердце, моя особа уступила.

Второе цидулка ваш покорнейший слуга сожгла безграмотный читая. Не исключено, что-то оно содержало показ квартиры Нуазетт, всякие подробности с Канады. Признания племянника равно что-то около оставили у меня жалкое да неприятное впечатление. Мне их совершенно хватило. Мы от Полем прочно приготовились для финальному штурму.

Теперь оставалась последняя надежда. Я никак не ничуть понимала, получи аюшки? автор сих строк рассчитываем. Мы действовали с чистого упрямства. Возможно, ми так же нужна была лишь только победа, вроде равным образом во в таком случае последнее летига во Ле-Лавёз. Возможно, закачаешься ми заговорил жесткий, дикий сердце матери, неграмотный желательно составлять битой. Сдамся сейчас, твердила ваш покорный слуга себе, равно ее пострадавший окажется бессмысленной. Я боролась вслед за нас обеих, равным образом ми казалось, аюшки? даже если моя родимая могла бы возгордиться мной.

Кто бы был в силах подумать, ась? Поль способен пользу кого меня такого склада неоценимой поддержкой. Это дьявол предложил за ночам сторожить во кафе, равно особенно спирт обнаружил адресочек Дессанжей получи и распишись тыльной стороне фургона-закусочной. За сии месяцы моя особа привыкла целиком надо нате Поля равным образом верить его суждениям. Мы почасту сторожили вместе, сидели, укутав шлепанцы одеялом, рано или поздно ночи стали холодней, для столе кофейник не без; напиток бодрости равным образом стаканы не без; куантро. Кое во нежели некто был слово в слово незаменим. Чистил картошку для ужин, приносил на изба дром равно выпотрошенную рыбу. При том, что-то зрители на «Сгêре Framboise» были редки — на середине недели моя персона суммарно перестала раскрывать ресторанчик, только пусть даже да во воскресные отрезок времени сопредельность не без; фургоном отбивало охоту примерно у всех, в дополнение самых преданных клиентов, — Поль продолжал уберегать мое заведение, мыл посуду, драил полы. И с ввек — безмолвно, на уютном молчании близкого человека, во обычной ради давних друзей тишине.

— Не вздумай меняться, — сказал симпатия наконец.

Я повернулась было уйти, да симпатия задержал мою руку на своей равно никак не выпускал. На его берете да согласно контуру усов блестели лекарство дождя.

— По-моему, автор этих строк часть откопал, — сказал Поль.

— Что? — вырвалось у меня в резкой форме со досады. Мне невыгодный терпелось поскорей свалиться от копыт равным образом поспать. — Господи, который твоя милость со временем пока что откопал?

— Может, околесица особенного. — Он говорил вместе с расстановкой, медленно-медленно, давай по прямой даже кричи. — Пока неграмотный знаю. Мне, понимаешь, приходится часть проверить.

— Ну что такое? такое, что? — пишущий эти строки с грехом пополам невыгодный сорвалась получай крик. — Эй, Поль, погоди, пос…

Но дьявол уж не без; проворством равно бесшумностью браконьера двинулся ко двери, ведущей во бар. Мгновение — исчез следовать ней.

— Поль! — злобно прошипела я. — Поль! Не надейся, в чем дело? пишущий эти строки буду тебя тута ждать! Пошел твоя милость для черту!

Но ваш покорнейший слуга ждала. Дождь сочился вслед за ворот мой добротного демисезонного пальто, в медленном темпе пропитывал волосы, стекал ледяными ручейками в лоне грудей, равным образом времени у меня оказалось предостаточно, дабы по правде сказать себя самой, аюшки? на конце-то концов моя особа ради сии годы недовольно во нежели изменилась.


0.

Кассис, Ренетт да автор прождали сильнее часа, предварительно нежели они появились. В какой-то минута ты да я подобрались ко самому «La Rép», да тутовник Кассис единым духом перестал прикидываться изо себя равнодушного равно с жадностью прильнул для дверной щели, отпихивая нас, желавших вырвать своей очереди. Мой участие был радикально конкретен. Пока Томаса нет, нет надобности дальше было отдельно разглядывать. Но Рен малограмотный унималась.

— Хочу посмотреть, — ныла она. — Кассис, никак не подличай, дай взгляну-уть!

— Ничего затем нет, — с нетерпением говорила моя персона ей. — Только старшее поколение вслед столиками равно те двум шлюхи со размалеванными губами.

Мне посчастливилось тут-то окинуть глазами общей сложности одним глазком. Как однако скоро встает на пороге глазами. Аньез ради роялем, Колетт на сжатый зеленой кофте от пуговицами, обтянутые титечки торчат, что малокалиберные снаряды. По настоящий будень помню всех, кто такой в дальнейшем был: Мартэн равно Жан-Мари Дюпрэ играют во карточная игра от Филиппом Уриа и, клеймящий до всему, в качестве кого всегда, обдирают его вроде липку; Анри Лемэтр сидит у стойки из извечным demi, пожирая глазами девиц; Франсуа Рамондэн равным образом двоюродный брат Жюльена Артюр Лекос несколько тайком обсуждают во углу вообще со Жюльеном Ланисаном равным образом Огюстом Трюрианом, а бэу Гюстав Бошан сидит у окна один, беретка надвинут бери волосатые уши, хвостик трубки зажат посредь зубами. Помню их всех. Если напрячься, вижу полотняную кепку Филиппа получи стойке неподалёку него, чувствую оный аромат табака — для тому времени милый дымное зелье по-царски мешали вместе с листьями одуванчика равным образом возлюбленный вонял палеными зелеными ветками да отдавал цикорием. Все сие броско встает на памяти — во золотисто-ностальгическом мерцании, подернутом черно-алыми всполохами пожара. Да, ваш покорный слуга всегда помню. И исключительно да мечтаю — забыть.

Когда к концу они прикатили, у нас сейчас бежим затекли через невыносимого сидения получи и распишись корточках у стены, а Ренетт поуже готова была разреветься. Кассис подсматривал во разрыв двери, а ты да я со Рен пристроились по-под одним закопченным окошком, во котором виднелись всего лишь движущиеся во дымном свете силуэты. Я первой услышала, уловила со стороны анжейской дороги нараставший плач мотоциклов, россыпью приглушенных взрывов загромыхавших по времени в области пыльной дороге. Их было четыре. Наверное, то, что-нибудь немцы прикатили вместе с девицами, было совсем во порядке вещей. Если б да мы из тобой тем временем заглядывали на материн альбом, интересах нас бы сие новостью далеко не явилось. Но да мы вместе с тобой позднее были крайне наивны, равным образом их прибытие изрядно нас обескуражило. Наверное, потому, что, от случая к случаю те проходили на бар, наш брат очевидно увидели, сколько они самые заурядные, — на обтягивающих кофточках, не без; искусственным жемчугом получай шее, одна несла во руке туфли держи высоких каблуках, другая рылась на сумочке, ища пудреницу, — отнюдь не такие олигодон красотки равно инда неграмотный усердствовать молоденькие. Я ожидала роскошных. А сии были нимало обычные, наравне моя мать, остроносые, со волосами, зачесанными отдавать равно сколотыми заколками, сутулые с невыносимости хождения в высоченных каблуках. Все три — самые обыкновенные женщины.

Ренетт застыла, по образу завороженная:

— Смотри, какие туфельки!

Ее лицо, прижатое ко грязному стеклу, пылало восторгом да восхищением. Я поняла, который автор сих строк со ней видим разное, что-то моя инокиня целое непропорционально видит до собою всегда кинозвездное, роскошное: нейлоновые чулки, непритворный мех, сумочки изо крокодиловой кожи, пышные страусиные перья, бриллианты во ушах равно изысканные прически. Рен во блаженном восторге приговаривала:

— О-о-о-о! Посмотри, какая шляпка! О-о! Какое платье!

Мы из Кассисом для ее восторгам остались глухи. Брат невыгодный сводил зеницы не без; коробок, которые приехали получи четвертом мотоцикле. Я безграмотный сводила зыркалки вместе с Томаса.

Он стоял отдаленно одаль ото остальных, облокотившись по части стойку бара. Вот сказал кое-что Рафаэлю, оный принялся выписывать стаканы от пивом. Хейнеман, Шварц равно Хауэр уселись ради либеральный аналой у окна, да туточки моя особа заметила, вроде архаический Гюстав нечаянно не без; отвращением пересел со своим стаканом сверху прочий завершение зала. Прочие публика вели себя так, личиной сейчас кардинально привыкли для подобным визитам, ажно раскланивались вместе с немцами, при случае те шли от зал, а Анри в настоящий момент сейчас пялился для новых женщин, аж рано или поздно те расселись вслед столиком. Меня неожиданно охватило празднование оттого, зачем Томас был помимо сопровождения. Некоторое времена возлюбленный постоял у стойки, беседуя вместе с Рафаэлем, равно моя персона могла как бы долженствует обсудить да формулировка его лица, да его небрежные жесты, да одноглазка сдвинутую на сторону пилотку, да расстегнутый, помещенный через рубашки китель. Рафаэль говорил мало, моська напряженно-вежливое. Казалось, Томас чувствовал его отвращение ко себе, да сие его быстрее веселило, нежели злило. Чуть саркастически симпатия поднял принадлежащий стаканчик да вьгпил после здоровьечко Рафаэля. Аньез принялась тенькать в рояле какой-то вальсок, не без; насильственным путем плямкая во высоких октавах западающими клавишами. Кассису сие наскучило.

— Да ну-ка их, — бросил спирт вяло. — Поехали домой!

Но пишущий сии строки от Ренетт приближенно да прилипли для окну; ее манили яркие огни, драгоценные украшения, хрусталь, смрад сигарет изо изящных лакированных мундштуков на пальцах из свежо накрашенными ногтями. Меня… да, да же, Томас! И далеко не имело значения, происходит хоть сколько-нибудь не так — не то нет. Мне хватает было вкруг себя взирать очами лишь сверху него одного равно грезить. Особая притягательность состояла во том, что такое? не возбраняется гляди так, украдкой им любоваться. Можно, приложив округленные ладони без недомолвок для грязному стеклу, включить на них его лицо. Можно припать губами для окну равным образом вообразить, почто они касаются его кожи. Остальные трое немцев пили хлеще его; толстяк Шварц держал нате коленях женщину, рукой забираясь безвыездно перед этим равно ранее ей перед юбку, непостоянно никак не обнажился темно-шоколадный зенит чулка да розоватая, поддерживающая его подвязка. Еще пишущий эти строки заметила, зачем Анри подобрался ко немцам поближе, чувственно поглядывая нате женщин, зычно взвизгивавших быть каждой отпущенной шутке. Игроки после карточным столом прервали игру, уставившись держи немцев, а Жан-Мари, который, на правах видно, остался рядом самом большом выигрыше, двинулся после салон да вроде бы случайно подошел ко Томасу. Кинул денюжка для потертую стойку, Рафаэль подал единаче стаканы. Томас не вникая в предмет дела оглянулся сверху группу пьющих равным образом улыбнулся. Возник минутный разговор, которому полагалось состоять незаметным тем, кто такой спецом вслед за Томасом далеко не следил. Казалось, почто всего только аз многогрешный засекла их деловую операцию: улыбку, придушенный разговор, шматок бумажки, метнувшийся держи стойку бара да словно по мановению волшебной палочки но исчезнувший на кармане Томаса. Меня сие малограмотный удивило. Томас торговался со всеми. Был у него нынешний дар. Так наш брат стояли равным образом пялились часа два. По-моему, Кассис начал бранить носом. Томас маленько побренчал для рояле, Аньез пела, только ваш покорный слуга вместе с удовольствием отметила, сколько некто проявляет недовольно интереса ко женщинам, которые ластились для нему, заигрывали не без; ним. И жир из-за него переполнила меня. Томас безграмотный льстится получи дешевку.

К этому времени весь сделано здравия желаем напились. Рафаэль извлек бутылку fine, [75] равным образом они распили ее торчмя изо кофейных чашечек, только лишь не принимая во внимание кофе. Хауэр от братьями Дюпре принялись представлять на карты, ставя получи выпивку, а Филюша не без; Колетт подсели глазеть. Сквозь конденсор до самого меня доносился их хохот, едва-едва Хауэр на стоит на повестке дня присест проигрывал; правда, пустое место дополнительно малограмотный злорадствовал, ибо который распивание поуже было оплачено. Одна изо городских женщин, свалившись со стула, сидела бери полу, хихикая, волосоньки упали ей сверху лицо. Только Гюстав Бошан сидел особняком, отказавшись с предложенного Филиппом fine, безоговорочно стараясь придерживаться с немцев подальше. Раз, повстречаясь взглядом вместе с Хауэром, буркнул в некоторой степени себя по-под нос, а Хауэр отнюдь не расслышал, просто-напросто смерил старика холодным взглядом равным образом который раз занялся картами. Правда, сквозь пару минут повторилось ведь же, равным образом сверху сего однажды Хауэр, одинарный во немецкой компании, сверх того Томаса, понимавший французский, встал, приложив руку ко поясу, идеже у него был пистолет.

Старик облачно в него глянул; трубка, зажатая посредь гнилых зубов, торчала, по образу фалькон изо старого танка.

Вмиг через внезапного напряжения однако на всяком шагу замерли. Рафаэль нашел мание Томасу, каковой наблюдал вслед за этой сценой вместе с безмятежной улыбкой. Они в полном молчании переглянулись. Сначала автор решила, который Томас неграмотный вмешается, склифосовский наблюдать, нежели кончится, равно все. Старик вместе с немцем глядели кореш нате друга. Хауэр был сверху добрых двум головы больше Гюстава, голубые лупилки налились кровью, вены в загорелом лбу вздулись жирными пиявками. Томас взглянул бери Рафаэля, улыбнулся. «Ну невыгодный прискорбно ли встревать, — казалось, говорила его улыбка, — когда-когда назревает этакий спектакль?» И тут, как бы невзначай, некто шагнул ко своему приятелю, в в таком случае же время Рафаэль оттащил старика во безопасное место. Не знаю, что-то Томас тут сказал, всего только ми кажется, на оный момент, положив Хауэру руку держи плечо, а прочий сделав необъяснимый мановение во сторону ящиков, которые они привезли от собою получи четвертом мотоцикле, — тех самых, черных, которые в такой мере привлекли напирать Кассиса равным образом которые совершенно до нынешний поры стояли нераскрытые у рояля, — некто богочеловек старику Гюставу жизнь.

Хауэр взглянул получи Томаса, ми было видно, наравне его зеницы по-над пухлыми щеками сузились во щелочки, в духе надрезы на шкурке окорока. Тут Томас сызнова черт знает что сказал, Хауэр осклабился, равно его хохот, по правилам рявкание тролля, огласил нежданно-негаданно оживившийся зал. Опасность миновала.

Гюстав прошаркал во куток ко своему недопитому стакану, а другие потянулись для роялю, идеже ждали своего часа ящики.

Сначала по вине толпы пишущий эти строки никак не увидала ничего. Потом был звук, мелодичный, неизмеримо почище да приятней, нежели у рояля, равно рано или поздно Хауэр повернулся ко окну, пишущий эти строки увидела во его руках трубу. Шварц стучал получай барабане, а Хейнеман играл получай инструменте, какой аз многогрешный во жизни далеко не видала, — впоследствии выяснилось, аюшки? сие кларнет, если на то пошло моя особа увидела его впервые. Женщины расступились, пропуская для роялю Аньез, равно тута накануне моими глазами возник Томас, нынче со саксофоном, по образу какое-то диковинное доспехи свисавшим у него со плеча. Ренетт сбочку только-только малограмотный захлебнулась с восторга. Кассис, забыв насчет скуку, подался вперед, насилу невыгодный оттеснив меня ото окна. Он просветил нас от Рен на отношении инструментов. Дома у нас проигрывателя невыгодный было. Но Кассис наравне самый старший до этих пор помнил, какую музыку передавали за радио, нонче приемники никак не запретили, равно симпатия видел во своих обожаемых журналах фотографии Гленна Миллера равно его оркестра.

— Это а кларнет! — выдохнул возлюбленный нимало по-детски, буква в букву в духе Ренетт, рано или поздно та восхищалась туфлями городских девиц. — А у Томаса саксофон. Ой, идеже но они сие раздобыли? Верно, реквизировали. Уж Томас на этом деле неграмотный промах… Ой, этак они исполнять станут, они…

Не знаю, недурно ли они играли. Сравнивать ми было невыгодный вместе с чем, а нас охватил экой бурный восторг, такое изумление, в чем дело? во оный миг безвыездно казалось экстра-класс во вкусе прекрасно. Я понимаю, об эту пору сие красиво смешно, а в этом случае нам музыку приходилось слышать архи редко: всего только рояль на «La Mauvaise Réputation», инструмент на церкви к тех, кто именно ходит ко мессе; скрипку Дени Годэна на табель 04 июля тож во празднование Марди Гра, [76] когда-когда танцевали держи улице. Конечно, отнюдь не в такой мере ужак равным образом бог не обидел вместе с азбука войны, а до сей времени но автор танцевали по-прежнему, объединение крайней мере сей поры скрипку у Дени, как бы равным образом безвыездно остальное, безграмотный отобрали немцы. Но на оный время сии звуки — неслыханные, незнакомые, несопоставимые со бренчаньем старого рояля на «La Mauvaise Réputation», на правах оперное колено со собачьим лаем, — лились с бара, да автор сих строк прилипли ко окну, чтоб далеко не исключить ни единой нотки. Сперва инструменты издавали всего лишь странные, завывающие звуки, — наверное, музыканты разыгрывались, а между тем пишущий сии строки сего отнюдь не понимали, — равно как нечаянно взвился какой-то незнакомый, веселый, сильнодействующий мотив, видно, сие было самую малость джазовое. Легонько постукивал барабан, гортанно заливался кларнет, а саксофон Томаса разражался россыпью радостных, равно как рождественские огоньки, звуков, приторно взвывая, осипло нашептывая, вздымаясь да падая надо всей этой легкой какофонией, вроде обалденно расширенный общечеловеческий голос, вмещая огульно спектр человеческой нежности, дерзости, вкрадчивости равным образом печали.

Конечно, видеопамять — произведение до чрезвычайности субъективная. Возможно, не кто иной поэтому, нет-нет да и моя персона вспоминаю ту музыку, протрубившую следствие всему, нате зеницы наворачиваются слезы. Вполне вероятно, что такое? вот ми говорит память, далеко не более, — велико ли искусство, сколько-нибудь пьяных немцев проиграли пяток джазовых аккордов возьми ворованных инструментах, — только на меня сие было сегодняшнее чудо. Должно быть, да возьми остальных сие в свою очередь подействовало, оттого что-то без лишних слов всё-таки бросились танцевать, равно во одиночку, равно парами: городские слабый пол во объятиях картежников братьев Дюпрэ, Филипий со Колетт — щечка ко щеке. Таких танцев ты да я во жизни в жизни не малограмотный видели: испарения ходили кругами, сталкивались, терлись побратанец по отношению дружку, выбрасывая первым долгом ноги, двигая вихлявшими задами столы, серебристый улыбка перекрывал аккомпанемент, да пусть даже Рафаэль притоптывал ногой, равным образом личико у него сейчас безвыгодный было таким каменным. Не могу сказать, в качестве кого бесконечно сие длилось; возможно, не столь часа; возможно, лишь сколько-нибудь минут. Помню, который равно да мы из тобой на взгляд влились на точка соприкосновения веселье, скакали да кружились, по образу черти. Музыка была знойная, да ее пылкость жег нас, ровно зажженный спирт, источая острый, кисленький запах, равным образом пишущий сии строки улюлюкали, определённо индейцы, понимая, что-нибудь быть таком грохоте в глубине можем реветь в какой мере желать равным образом ноль без палочки нас невыгодный услышит. Хорошо, зачем автор по сию пору миг поглядывала на окно, `иначе наш брат бы отнюдь не заметили, что такое? Гюстав потянулся ко выходу. Я вскорости подала звонок тревоги, автор сих строк кое-как успели погружаться ради стену, как, пошатываясь, выплыла во обновленность темноты его скрюченная наказание фигура, физиономию алой розой озарил пламень трубки. Гюстав был пьян, да никак не поперед беспамятства. По-моему, симпатия пусть даже самую малость услыхал, вследствие чего зачем остановился вразрез стены равно стал сечь фишку на темноту вслед домом, одной рукой опираясь по части перила, с целью никак не упасть.

— Кто здесь? — раздался его бранливый голос. — Есть со временем кто-нибудь?

Мы притаились после стеной, давясь ото хохота.

— Есть кто? — повторил старина Гюстав; потом, бесспорно успокоившись, забормотал несколько насилу слышно себя почти паяльник да двинулся дальше.

Он подошел для самой стене, выбил трубку что до камень. Поток искр брызнул наверх на нашу сторону, да моя особа рукой зажала хлебало Ренетт, готовой вскрикнуть. На минута стало быть тихо. Мы ждали, затаив дыхание. Потом услышали, по образу старичишка рекой мочится, долго-долго, напрямую возьми стену, издавая рядом этом довольное старческое кряканье. Понятно, с каких щей ему эдак желательно знать, блистает своим отсутствием ли тогда кого. Кассис, прикрыв морда рукой, от поневоле ткнул меня локтем. Рен скорчила брезгливую гримасу. Потом получается слышно, наравне возлюбленный застегнул жилет да ес небольшую толику шаркающих шагов во сторону кафе. Тишина. Мы выждали до сего поры ряд минут.

— Где он? — в конечном счете прошептал Кассис. — Он неграмотный ушел. Мы бы услыхали.

Я пожала плечами. Серебристый земля луны озарил блестевшее потом, испуганное моська Кассиса. Кивнув на сторону стены, аз многогрешный втихую сказала:

— Посмотри-ка. Может, возлюбленный на отключке другими словами до этого времени что. Кассис замотал головой равным образом угрюмо буркнул:

— А кабы спирт нас засек? Ждет, чтоб один человек высунулся, да хлоп в области голове.

Я паки пожала плечами равным образом рассудительно глянула сверх стены. Старик Гюстав безграмотный отключился; возлюбленный сидел задом для нам, опершись получай палку, равно глядел на сторону кафе. Неподвижно.

— Что там? — спросил Кассис, от случая к случаю автор этих строк опять нырнула вслед за стенку.

Я рассказала что до том, что-нибудь видела.

— Он делает что-нибудь? — спросил Кассис, побелевший через страха.

Я замотала головой.

— Черт бы побрал старого идиота! Что мы, должны по поводу него всю Нокс шелковица торчать?

— Т-с-с! — Я приложила безыменка для губам. — Кто-то идет.

Должно быть, анахронический Гюстав сие в свой черед услыхал, поелику зачем всего ты да я поглубже вжались на ежевичные глушь из-за стеной, что услыхали, вроде да некто пятится тама же. Шумно, малограмотный в таком случае что-нибудь мы, равным образом разве б до этих пор пару метров левее, грохнулся бы неуклонно нам возьми голову. Он вмазался на стланик ежевики, чертыхаясь равным образом пробиваясь палкой, наш брат а отползли уже глубже, во самую чащу. И оказались на чем-то сиречь тоннеля, образованного витками ежевичных зарослей равно дикого крыжовника. И подле нашей прыткости забрезжила мнение оползти перед ними вглубь, в эту пору невыгодный доберемся прежде дороги. Если сумеем проползти, тогда, пожалуй, ни возьми каплю малограмотный придется громоздиться вспять получи стену, позволено бросьте неприметно утратиться на темноту.

Я ранее решила было попытаться, по образу неожиданно по части ту сторону стены послышались голоса. Водан — женский. Второй говорил только лишь по-немецки. Я узнала глас Шварца. Из бара как прежде неслась музыка; видно, Шварц со своей дамочкой выскользнули малозаметно с всех. Из своего укрытия на ежевичных зарослях ваш покорнейший слуга мутно различила их замаячившие надо стеной силуэты равно махнула Ренетт вместе с Кассисом, чтоб оставались бери местах. Я увидела равным образом Гюстава рукой подать через нас, безграмотный подозревавшего, что-нибудь ты да я поблизости, вжавшегося во кирпичную стену со своей стороны да подсматривавшего на трещину ради происходящим. До меня донесся умора женщины, визгливый, каплю нервный, в дальнейшем Шварц пробасил самую малость по-немецки. Он был бросьте ее, топтался рядом, в точности тролль, равно во том, как бы некто впился во ее шею, было отчего-то кровожадное, вроде равно на тех звуках, которые спирт на сие промежуток времени издавал — хлюпающих, невнятных, равно как мнимый на спешке ел да у него весь вываливалось из рта. Они отошли с заднего крыльца, их осветило луной, да автор увидела, сколько ручищи Шварца копошатся получи блузке женское сословие — «Liebchen, liebling», [77] — равным образом услышала, во вкусе та засмеялась до этого времени визгливей — «хихихихи», — выпячивая титьки по прямой ему во руки. Но тута их запечье нарушилось. Из-за крыльца возникла третья фигура, однако немчура что якобы да малограмотный удивился этому явлению, лаконически кивнул подошедшему, во ведь миг юница в качестве кого бы осоловела, равно возобновил домашние старания на присутствии того третьего, а оный смотрел не говоря ни слова равно жадно, да глазищи его сверкали во темноте, во вкусе у зверя. Это был Жан-Мари Дюпрэ.

Тогда ми безвыгодный пришло во голову, что-нибудь по сию пору сие был в состоянии подстроить Томас. Некий лицедейство со женщиной во продуктообмен сверху что-то; возможно, в какую-то услугу либо банку кофейло-помойло из черного рынка. Я малограмотный связала между тем увиденный мной товарообмен фразами в обществе ними вместе с тем, аюшки? происходило. Нет, автор этих строк аж безграмотный утверждаю, в чем дело? в такой мере было, в то время ваш покорнейший слуга пусть даже покумекать по части таком никак не могла во своей наивности. Кассис, конечно, туман бы взять в толк ась? для чему, да дьявол грудь в грудь засел во зарослях возле со Ренетт. Я здорово ему замахала, решив, аюшки? об эту пору на правах в один из дней самое сезон улизнуть, в эту пору трое участников спектакля что-то около увлечены своими делами. Кивнув на ответ, некто стал пробиваться ко ми чрез заросли, а Ренетт осталась во тени около стеной, ее блузка с парашютного шелка белела во темноте. Мы ждали ее.

— Ну вишь еще! Чего возлюбленная дальше торчит? — втихую прошипел Кассис.

Немец не без; градский женщиной нисколько придвинулись для стене, равным образом пока что нам плохо было видно, что такое? немного погодя происходит. Жан-Мари стоял ничуть невдали через них — достаточно, с целью целое наблюдать, мелькнуло в мыслях мне, да внезапно ми сделалось сразу равным образом стыдно, равно полярно — ваш покорный слуга слышала, на правах они дышат, скотское посапывание немца равно отрывистое, возбужденное — наблюдающего, равно в ряду сим тонкое, приглушенное верезжание женщины, да тем временем моя персона ажно обрадовалась, почто безграмотный вижу, почто затем делается, что-то ваш покорнейший слуга пока что сверх меры мала, чтоб понять, в силу того что что-то происходившее было очень гадким, очень грязным, а тем троим оно доставляло явное удовольствие; помню во лунном свете закатившиеся тараньки равно по-рыбьи раскрытые рты. Теперь тевтонец короткими, подрагивающими толчкообразно пихал женщину об стену, слышно было, по образу возлюбленная стукается по отношению утес затылком да задом, равно как взвизгивает: «Ах! Ах! Ax!», а некто рычит: «Liebchen, ja liebling, ach ja» , [78] да ми захотелось подхватиться да лететь от сего места лишенный чего оглядки, весь моя экспозиция канула во шквале захлестнувшего меня жгучего ужаса. Я сделано привстала, повинуясь этому порыву, обернулась для дороге, прикидывая, как много предстоит перелистать по безопасного места, — что беспричинно звуки вдруг стихли равным образом мужицкий гик архи звонко равно резким движением середи внезапной тишины рявкнул:

— Wer ist da? [79]

И во данный самый пора Ренетт, которая всё-таки сие миг не торопясь подползала для нам, запаниковала. Вместо того так чтобы замереть, в духе автор равно сделали тогда, рано или поздно Гюстав вопрошал темноту, она, видно, решила, аюшки? ее заметили, вскочила, через силу заметная подле луне во своей белой блузке, кинулась бежать, подвернула ногу, грохнулась из ревом во куща ежевики равно сидела держи земле, сжав лодыжку руками, всхлипывая, бездарно обратив ко нам побелевшее лицо, шибко силясь самую малость заметить да отнюдь не смея.

Кассис в один миг сорвался из места. Чертыхаясь себя подина нос, спирт кинулся путем тугай во противоположную сторону. Он бежал, да ветви бузины хлестали его согласно щекам, колючки ежевики рвали зверски ему ноги. Даже отнюдь не оглянувшись бери нас возьми бегу, некто перемахнул помощью стену равным образом исчез во темноте, ринувшись для дороге.

— Verdammt! [80] — гик Шварца. Бледная равно круглая, что луна, рожа появилась надо стеной, да пишущий эти строки тута а вжалась на заросли. — Wer ist das? [81]

Подошедший вместе с заднего крыльца Хауэр, мотая головой, указал пальцем нате стену:

— Weiß nicht. Etwas da drüben. [82]

Над стеной торчали три головы. Мне оставалось всего-навсего притворяться во темных кустах равным образом надеяться, который у Ренетт хорош ума побыстрее смыться. Я никак не Кассис, думала пишущий эти строки не без; презрением, пишущий эти строки так-таки безвыгодный сбежала. Потихоньку по меня дошло, почто соул во «La Réр» смолкла.

— Постойте, в дальнейшем черт знает кто есть, — сказал Жан-Мари, заглядывая посредством стенку.

Городская подросток также стала глядеть во все глаза тама же, мурло белело на лунном свете. На анормально белом лице рыло казался черной, зловещей дырой.

— Ага, иди для черту она, поблядушка! — громко завопила она. — Эй! А ну-ка поди сюда! Да-да, ты, сколько прячешься из-за стеной! Шпионить ради нами вздумала?

Она орун громко, возмущенно, правда, несильно пристыженно. Рен медленно, молча поднялась. Послушная девочка, моя сестренка. Всегда без возражений выполняет, ась? скажут старшие. Оно ей да аукнулось. Слышно было, по образу возлюбленная дышит; прерывистый, всполошенный странность вырывался у нее с горла, нет-нет да и Рен смотрела возьми них. Блузка выбилась изо юбки, нет-нет да и возлюбленная падала, вихры выбились с прически, растрепались.

Хауэр хоть сколько-нибудь шепотом сказал Шварцу по-немецки. Шварц перегнулся вследствие стену равно перетащил Ренетт сверху их сторону.

Она, отнюдь не сопротивляясь, в один миг позволила себя поднять. Рен вовеки быстрым умом неграмотный отличалась равно изо нас троих была самой ручной. Стоило взрослому приказать, возлюбленная тута а подчинялась.

Но вот, кажется, предварительно нее дошло. То ли ото прикосновений Шварца, ведь ли сообразила, что-то пробормотал Хауэр, однако Рен стала отбиваться. Слишком поздно. Хауэр прочно ее держал, а Шварц срывал не без; нее блузку. В лунном свете возлюбленная белым знаменем взмыла по-над стеной. Потом некто — кажется, Хейнеман — крикнул нечто по-немецки, равно тута инокиня срывающимся голосом, пронзительно, на ужасе, во омерзении закричала: «А-а-а-а!» На морг моя особа увидала по-над стеной ее лицо, ее развевающиеся волосы, отбивающиеся во темноте шуршики равно пьяную, ухмылявшуюся физиономию Шварца, обращенную ко ней. Потом возлюбленная исчезла, хоть звуки, плотоядное мужское сопенье, далеко не стихали, равным образом барышня изо города во все горло заорала из какой-то победной радостью:

— Жарьте ее, сучку! Жарьте вроде следует!

И насквозь однако сие — смешок, скотское похохатывание «хе-хе-хе», в чем дело? равно сообразно этот с утра до ночи когда-никогда врывается во мои сны; оный хохотанье да тон саксофона, где-то похожая в человечественный голос, возьми его голос.

Я, наверное, до сей времени полминуты решала, во вкусе быть. Не больше. Хотя ми казалось, в чем дело? прошла вагон времени, ноне я, кусая пальцы, чтоб вынудить себя собраться, скрючившись, сидела во зарослях. Кассис поуже сбежал. Мне только девять лет. Что моя особа могу? Но рядом во всех отношениях том, ась? ваш покорнейший слуга адски неотчетливо понимала, аюшки? происходит, до этого времени но аз многогрешный деньги далеко не могла запустить сестру равным образом убежать. Я поднялась равным образом сделано было раскрыла рот, чтоб закричать, — аз многогрешный воображала, что-то Томас что-то около подле равным образом спирт сможет прервать текущий кошмар, — же неизвестный еще топорно перебирался при помощи стену да ранее яростно накинулся вместе с палкой в наблюдателей, правда, кроме особого успеха. Истошно да как немазаное колесо выкрикивая:

— Грязные боши! Грязные боши!

Это был Гюстав Бошан.

Я заново вжалась во заросли. Теперь мы под далеко не видела, сколько происходит, же поняла, что-нибудь Ренетт, подхватив блузку, из плачем кинулась по стены для дороге. Можно было начать следом, кабы бы никак не любопытство, а как и нахраписто взвившееся бурное ликованье присутствие звуках знакомого голоса, прорвавшегося насквозь огульно данный ад:

— Спокойно! Спокойно!

Сердце незначительно отнюдь не выскочило с груди.

Слышно было, как бы возлюбленный пробивается насквозь небольшую толпу — пока что во драку ввязались да остальные, слышно было, в духе дубина Гюстава в двойном размере угодила во цель, что как бы который пинал вилок капусты. Усмиряющие болтовня — крик Томаса — по-французски да по-немецки:

— Ну все, все, успокойтесь. Verdammt. Полегче, неужли же, Френцль, получи и распишись пока хватит.

Потом озлобленный баритон Хауэра да смущенный, рыпающийся Шварца.

Хауэр, трепеща ото ярости, проорал Гюставу:

— Ты ранее два раза задирался ко ми вслед за вечер, бабушка Arschloch. [83]

Томас крикнул, автор отнюдь не разобрала, который именно, равно нечаянно раздался страшный ор Гюстава, прерванный звуком, похожим в интонация упавшего получи армокаменный павел мешка от мукой; ниже всякой критики заушение по неизвестной причине насчёт камень, равным образом вдогонку после сим — тишина, внезапная да резкая, на правах равнодушный ливень.

Прошло не без; полминуты либо больше. Все смолкло. Все застыло.

Потом напев Томаса, веселый, наравне ни на нежели неграмотный бывало:

— Ну, довольно. Идите-ка на бар, после что-нибудь осталось. Должно быть, его подо закрытие разобрало, перепил.

Неловкий шепот, бормотание, робкие протесты. Женский голос. Колетт, кажется:

— Глаза-то у него…

— Это спьяну, — легко, резко сказал Томас. — Что со старика взять. Вовремя далеко не умеет остановиться. — Он рассмеялся жуть натурально, да совершенно но автор этих строк понимала, почто дьявол врет. — Ты, Френцль, останься, поможешь ми дотащить старика давно дому. Уди, ну-ка, забирай остальных, шагом марш на бар.

Все вернулись во бар, равным образом сызнова до самого меня донеслись звуки рояля равно бабий голос, залившийся нервной трелью во какой-то популярной песенке.

Оставшись вдвоем, Томас да Хауэр обменялись быстрыми, напряженными фразами.

Хауэр:

— Leibniz, was muß… [84]

— Halt"s Maul! [85] — прямо оборвал его Томас.

Он подошел для тому месту, где, объединение моим представлениям, надо был валяться Гюстав, равным образом раза двуха пиано сказал по-французски:

— Эй, старик! Давай, просыпайся!

Хауэр в некоторой степени души да худо рявкнул по-немецки, пишущий эти строки малограмотный разобрала. Потом в который раз заговорил Томас. Он произносил фразы шаг за шаг да явственно, да пишущий эти строки уловила квинтэссенция живей в области его тону, отнюдь не изо самих слов. Медленные, отчетливые, пустозвонство мнимый смеялись на своем холодном презрении.

— Sehr gut, Fränzl, — нетерпимо сказал Томас. — Еr ist tot. [86]


0.

«Нет таблеток». Должно быть, возлюбленная была получи грани отчаяния. В ту чудовищную ночь, чувствуя, зачем пахнет апельсином, равным образом никак не имея перед рукой спасительных таблеток.

— Детей бы отдала, чтоб всего-навсего ночка поспать.

Дальше по-под вырезанным с газеты равно вклеенным рецептом написано мелко-мелко, этак сколько мои старые иллюминаторы могут рассоединить только лишь из через сильных очков:

ТЛ сызнова пришел. Сказал, были проблемы на «La Rép». Кто-то с нижний чин черт знает что натворил. Сказал, Р.-К. как бы видела. Принес таблетки.

Не сии ли таблетки те самые тридцатка мрамор со повышенным содержанием морфина? В пересчет получай ее молчание. А может, во рокировка держи хоть сколько-нибудь положительно другое?


00.

Поль вернулся после полчаса. Со крохотку виноватым видом, свойственным человеку, ожидающему взбучки; ото него пованивало пивом.

— Пришлось да ми выпить, — извиняющимся тоном сказал он. — Глупо было бы отсиживать да смотреть, в качестве кого совершенно пьют.

К тому времени автор весь промокла равно кипела негодованием.

— Ну? — спросила я. — Что сие вслед великое открытие?

Поль повел плечом.

— Может, равным образом нисколько такого, — сказал спирт раздумчиво. — Я бы… ну… неграмотный спешил, проверил бы кое-что, заранее нежели тебя обнадеживать.

Я взглянула ему стойком на глаза:

— Поль Дезирэ Уриа! Я целую бесконечность ждала тебя почти дождем. Я торчала около сего вонючего кафе, выслеживая Дессанжа, благодаря тому что зачем твоя милость решил, сколько да мы от тобой что-нибудь на этом месте выведаем. Заметь, автор ни разу невыгодный пикнула, — шелковица возлюбленный саркастически сверху меня взглянул, а мы равным образом бровью безвыгодный повела. — Воистину автор проявила святую кротость, — хмуро сказала я. — Но коли твоя милость посмеешь поддерживать меня да подалее во этой тьме, разве твоя милость возомнил, что…

— Откуда твоя милость знаешь, в чем дело? мое блюдо отчество Дезирэ? — полегоньку подняв шуршалки кверху, спросил Поль.

— Я знаю все, — уныло сказала я.


01.

Не знаю, что-нибудь было, в некоторых случаях я убежали. Через пару дней какой-то подледник выловил на Луаре близ Курлэ штокверк старика Гюстава. Рыбы сделано потрудились надо ним. Никто далеко не упоминал по отношению том, сколько содеялось во «La Mauvaise Réputation», правда, братья Дюпрэ ходили сумрачные, вроде никогда, равно непривычная пир воцарилась окрест кафе. Ренетт отнюдь не вспоминала насчёт том, сколько случилось, а я, так чтобы симпатия невыгодный заподозрила, якобы автор этих строк как бы видела, наврала, ась? сбежала потом вслед Кассисом. Но монахиня переменилась; стала мрачней, хоть в одно идеал время злей. Когда думала, что такое? ваш покорный слуга малограмотный вижу, внимательно проводила пальцами себя по части волосам, объединение лицу, мнимый проверяя, безвыездно ли нате месте. Несколько дней возлюбленная безграмотный ходила во школу, сошлавшись сверху то, почто болит живот.

Мать, по образу ни странно, ей потакала. Сидела по-над нею, давала теплое питье, самую малость тихонько втолковывала. Перетащила койка Ренетт для себя во комнату, почему ввек малограмотный бывало ни со мной, ни вместе с Кассисом. Раз моя особа видала, на правах стрефил протянула ей двум таблетки; их Ренетт взяла никак не сразу, всего лишь со временем уговоров. Подсматривая по вине двери, пишущий эти строки уловила лоскуток их перешептываний, где, как бы ми показалось, мелькнуло вокабула «месячные». После таблеток Ренетт положительно разболелась, хотя беда проворно оправилась, равно пуще касательно книга речи малограмотный было.

В альбоме оборона сие всего ничего сколько сказано. На одной изо страниц подина засохшим цветком календулы равным образом рецептом полынно-ячменного отвара матка пишет: «Р.-К. абсолютно поправилась». Но моя особа равным образом согласно данный праздник роюсь во догадках. Что сие были вслед за таблетки — сильное манна ото нежелательной беременности? А может, те, что касается которых матерь упоминает на своих записях? И далеко не означает ли «ТЛ» — «Томас Лейбниц»?

По-моему, Кассис что до чем-то догадывался, только дьявол чересчур погряз на своих заботах, оборона Ренетт вроде личиной равно вникать забыл. Зубрил уроки, зачитывался журналами, шатался за лесам от Полем, делал вид, лже- сносно малограмотный произошло. Может, интересах него приблизительно оно равным образом было.

Раз ваш покорный слуга попыталась от ним об этом заговорить.

— А ась? такое? Нет, твоя милость скажи, что, на нежели дело?

Мы сидели из ним бери самом верху Наблюдательного Пункта, уплетали хлеб, намазюканный горчицей, равным образом читали «Машину времени». В ведь сезон сие была моя самая любезная книжка, моя особа перечитывала ее минус конца. Кассис повернулся ко ми из полным ртом, а тараньки у него бегали.

— Ну, моя особа невыгодный знаю… — Я испытно подыскивала слова, следя после выражением его лица надо жестким книжным переплетом. — В общем, аз многогрешный всего держи минутку задержалась, но… — Это хоть в гроб ложись было оказать словами. В моем личном словаре малограмотный было подходящих слов. — Они ранее напрямую схватили Ренетт… — посредством силу выдавила я. — Жан-Мари да эти. Они… они прижали ее ко стене. Порвали блузку.

Этим работа неграмотный ограничилось, хотя слов разыскать ваш покорнейший слуга никак не смогла. Я попыталась снова-здорово изобразить вкус ужаса, вины, охватившее меня тогда; чувство, что такое? сейчас, сию побудьте здесь возникнет передо мной сия гнусная, ненужная ми тайна; же отчего-то во памяти до этого времени было смутно, неясно, равно как нет слов сне.

— Там был Гюстав, — продолжала я, отнюдь не сдаваясь.

— И что? — буркнул Кассис из раздражением. — Что с этого? Он безлетно немного погодя околачивался, археологический пьяница. Подумаешь, новость!

Но его шары все еще избегали мои взгляда, ведь приклеивались для странице, ведь метались, вроде сухие листья перед ветром.

— Была драка… Кажется… — пришлось вытеснить ми изо себя.

Я понимала, который дьявол сего слышать малограмотный хочет, видела, аюшки? предумышленно отнюдь не поднимает держи меня глаз, притворяется, так сказать читает, а лично всего-навсего равным образом мечтает, чтоб ваш покорнейший слуга заткнулась.

Молчание. В нем автор вместе с ним равным образом схлестнулись — старший братик от его жизненным опытом равно автор не без; грузом увиденного.

— А безграмотный могло получиться, что…

И тутовник он, рассвирепев, из блестящими ото ярости равно страха глазами вскинулся в меня:

— Что могло получиться?.. Черт побери, что-нибудь твоя милость несешь! — выплевывал некто слова. — Мало нагородила своими тайнами, проделками всякими, своими блестящими идеями? — Он опасно дышал, надвинувшись получи меня, рожа дергалось. — Мало тебе всего делов этого?

— Я неграмотный понимаю, в рассуждении нежели ты… — только-только ли безвыгодный со слезами вырвалось у меня.

— Соображать надо, смотри что! — орал Кассис. — Положим, твоя милость хоть сколько-нибудь подозреваешь! Положим, знаешь, благодаря тому умер хрен Гюстав. — Он помолчал, с намерением посмотреть, в качестве кого моя особа отреагирую, впоследствии понизил альт впредь до хриплого шепота. — Положим, подозреваешь кого-то. Куда твоя милость вместе с сим пойдешь? В полицию? К матери? В подгулял Иностранный легион?

Мне было пугающе скверно, хотя пишущий эти строки держалась: со свойственной ми наглостью, никак не мигая, мы глядела держи брата.

— Не можем пишущий сии строки никому об этом сказать, — сказал Кассис ранее вовсе другим голосом. — Ни единой душе. Спросят, чей ты да я знаем. С кем ты да я общаемся. И если бы признаемся, — возлюбленный ахнуть отнюдь не успеешь отвел взгляд, — разве автор сих строк когда-нибудь кому-нибудь что-нибудь…

Тут возлюбленный вдруг смолк равным образом уткнулся во книгу. Даже очень его бог знает куда делся: получи лице осталась накладка усталого безразличия.

— Даже хорошо, что такое? автор сих строк неграмотный взрослые, — добавил возлюбленный по-незнакомому холодно. — Известно, мелкота бессменно всякое выдумывают. Что-то выискивают, вслед кем-то шпионят, всякая такая ерунда. Понятно, ноль без палочки их не шутя отнюдь не воспринимает. Мало ли что-нибудь малолеткам на голову взбредет.

Я продолжала вглядываться получи и распишись него во упор:

— А наравне а Гюстав?..

— Что со старика взять, — бросил Кассис, интуитивно повторив болтовня Томаса. — Шел, свалился на реку. Выпил лишнего. Не ранний случай.

Меня начатие трясти.

— Мы нуль никак не видели, — ультимативно сказал Кассис. — Ни ты, ни я, ни Ренетт. Ничего неграмотный произошло, ясно?

Я мотнула головой:

— Нет. Я видела, видела!

Но Кассис, чище невыгодный удостаивая меня взглядом, углубился на зачитывание книги, отгородившись спасительным барьером художественной фантастики, следовать которым безысходно сражались морлоки равно элои. И как долго крата позже моя персона ни пыталась прерывать молчание не без; ним что до том, братушник притворялся, якобы невыгодный понимает, по отношению нежели речь, alias говорил, ась? сие совершенно мои выдумки. Возможно, со временем симпатия даже если убедил себя, почто во действительности околесица такого да никак не было вовсе.

Дни шли после днями. Я извлекла невозвратно апельсинный мешочек изо материнской подушки, а да апельсиновую корку изо бочонка из анчоусами равным образом закопала по сию пору сие на саду. У меня было чувство, что-то ми сроду сие значительнее малограмотный понадобится.

«Проснулась на цифра утра, — пишет она, — впервой после многие месяцы. Странно, всегда сейчас воспринимается иначе. Когда никак не спишь, окружающее тайный через тебя отползает. Земля якобы выскальзывает из-под ног. Воздух заряжен яркими, жалящими частицами. Кажется, дробь меня осталась позади, только лишь безвыгодный помню, какая именно. Они глядят бери меня приближенно хмуро. По-моему, боятся меня. Все, в дополнение Буаз. Эта малограмотный боится ничего. Хочется пердупердить ее, что-то этак целый век безграмотный продлится».

В этом симпатия права. Не продлилось. Я поняла сие скоро задним числом рождения Нуазетт — моей Нуазетт, этакий а упрямой шельмы, в духе я. Теперь да у нее четвертинка дочка, которую мы знаю лишь только в области фотографии. Она назвала ее Рêchе. [87] Я много раз спрашиваю себя, в качестве кого они там, вдвоем, во подобный дали с родного дома. Вот круглым счетом но равно Нуазетт всякий раз смотрела сверху меня своими черными глазами. Вспоминая оный взгляд, ваш покорный слуга понимаю: возлюбленная сильнее похожа получи и распишись мою мать, нежели нате меня.

Всего путем пару дней за танцев на «La Rép» для нам заявился Рафаэль. Не минус повода — ведь ли причина купить, так ли пока что что, — только наш брат поняли, что-то ему надо. Кассис, конечно, отроду безграмотный признавался, так пишущий эти строки прочла сие на глазах Рен. Рафаэль хотел разведать, зачем наша сестра знаем. По-моему, некто был встревожен; аж больше, нежели остальные, чай сие во всяком случае было его кафе, — как ни говорите дьявол для этому причастен. Может, насчёт чем-то догадывался. Может, кто такой ему рассказал. Как бы ведь ни было, Рафаэль топтался в крыльце, как бы кот; матушка открыла дверь, ставни у него забегали: стрельнули вглубь на флэту следовать спину матери, опять — ко ней. После танцев ситуация во «La Mauvaise Réputation» почесали худо. Я слыхала получи и распишись почте, что некоторый — кажется, Лизбет Женэ — рассказывал, личиной дальше об эту пору — горше некуда, что такое? немцы ходят тама со своими шлюхами, в чем дело? приличного человека в настоящий момент дальше невыгодный встретишь, да возьми хоть в эту пору десятая спица честно безграмотный связывал то, аюшки? было во ту ночь, со смертью Гюстава Бошана, разговорить об этом могли на любую минуту. Деревня лакомиться деревня, на этом месте никакая об этом знает одна грудь да подоплека растянуто безвыгодный продержится.

В общем, мама теплого, как бы говорится, приема Рафаэлю безграмотный оказала. Может, боялась, зачем пишущий сии строки услышим разговор, все же приезжий нечто относительно нее знал. Может, с болезни симпатия сделалась этакий грубой, а может, попросту подобный у нее был ни разу колючий характер. Как бы так ни было, только сильнее для нам Рафаэль безвыгодный приходил, правда, вследствие неделю ни его, ни всех тех, кто такой был на ту Никс во «La Mauvaise Réputation», сделано безвыгодный было во живых, таково что, возможно, прямо ранее безграмотный пришлось.

Мать всего только в одно идеал время упоминает по части его приходе:

Явился текущий дурень Рафаэль. Как всегда, усердствовать поздно. Сказал, зачем знает, идеже дозволено опостыть таблеток. Я сказала — лишше невыгодный надо.

Больше безвыгодный надо. И всегда тут. Если б другая сказала так, ваш покорнейший слуга бы безвыгодный поверила, однако Мирабель Дартижан была безвыгодный такая, по образу все. Сказала «не надо» — равно точка. Насколько автор знаю, лишше морфия возлюбленная невыгодный принимала, хотя, возможно, равным образом сие также с подачи того, зачем приключилось потом, а невыгодный по причине усилию воли. Правда, вместе с апельсинами нынче было покончено. Мне кажется, что такое? от тех пор ми ажно расхотелось вынимать их во рот.

Часть пятая

хлебный спас урожая


0.

Я уж говорила, ась? многое с написанного ею, целые куски на альбоме, было чистой выдумкой, переплетшейся от правдой, в качестве кого фокусник со кольями изгороди, вновь больше запутанной дурацким ее шифром, ее скрещивающимися да перекрещивающимися строками, искаженными равно перевернутыми словами, да разматывание каждого сталкивало мою волю не без; ее сам из-за извлечения спрятанного смысла.

«Сегодня ходила для реке. Видела женщину, запускавшую воздушного ехидина изо фанеры равным образом канистр из-под масла. Никогда бы неграмотный подумала, сколько такая единица может взлететь. Громадная, наравне танк, все разукрашенная да колонна во развевающихся лентах. Я думала…» — на этом месте небольшую толику слов исчезли перед пятном оливкового масла, растворившим чернила бери бумаге на темно-лиловое месиво, — «…но возлюбленная скакнула для перекладину равным образом взмыла на воздух. Сначала ваш покорнейший слуга ее отнюдь не признала, да по-моему, все же сие Минетт, хотя…» — паче крупное родинка покрыло около весь остальное, только кое-какие трепотня уже проглядывают. Одно изо них — «красиво». В начале абзаца поверху размашисто написано обычным ее почерком: «туда-сюда».

Ниже какой-то халатный схематичный рисунок, кой не запрещается трактовать равным образом беспричинно равно сяк, только за всем тем пуще что ли в человечка с палочек, стоящего получай свастике.

Впрочем, сие далеко не важно. Важно, в чем дело? сие никак не дама из воздушным змеем. Даже замечание имени Минетт шиш малограмотный объясняет; единственная Минетт, которую я знали, приходилась дальней родственницей отцу, равным образом считали ее, снисходительно говоря, «странной»; возлюбленная звала своих многочисленных кошек «мои малютки» равным образом давала сверху людях котятам грудь, ни бельмеса невыгодный смущаясь обнажать свою безобразную, обвислую плоть.

Я рассказываю об этом, чтоб вам поняли. У матери на альбоме каких только лишь отнюдь не было небылиц, историй по отношению встречах от издревле умершими людьми, выдаваемых вслед выдумка снов, всяческого вымысла — ненастные дни, обращенные на ясные; несуществующая собака-сторож; разговоры, которых далеко не было да во помине, некоторые изрядно нудные; чмок хрен его знает отколе взявшейся подруги. Иногда то правда перемешивалась со вымыслом приблизительно искусно, почто аж ваш покорнейший слуга ранее терялась, идеже истина, идеже ложь. Притом всё-таки сие минус видимых причин. Возможно, сие были симптомы ее болезни иначе отродье наркотических галлюцинаций. Я никак не уверена, в чем дело? кипсек не насчет частностей предназначался ради чьих-то глаз, выключая ее собственных. Да равным образом мемуарами сие отнюдь не назовешь. Местами примерно дневник, же всегда но далеко не дневник; недостаток четкой последовательности лишает сольник всякой логики равно делает никчемным. Вероятно, в частности потому ми пришлось стараться столько времени, с тем в конце концов понять, в чем дело? вот поэтому и есть передо мной, заметить ум ее поступков равно то, какие чудовищные параллели обнаружились вместе с моей жизнью. Иногда едва-едва различимы фразы, втиснутые мелкими каракулями в ряду строк всяких рецептов. Возможно, симпатия сие делала намеренно. Чтоб около прекращение совершенно осталось только лишь в обществе нами двумя. Из любви ко мне.

Варенье с зеленых помидоров. Порезать яйца кусочками, равно как яблоки, взвесить. Сложить во миску — кило сахара получи и распишись килограммчик помидоров. Снова теперь проснулась во три утра, пошла приискивать таблетки. Снова забыла, зачем их сейчас далеко не осталось. Потом разжидить в огне багасса — чтоб никак не подгорел, добавить, буде нужно, 0 стакана воды — развести деревянной ложкой. В голове согласно правилам сверло, зачем разве удаться для Рафаэлю, спирт найдет, у кого достать. Ни вслед за зачем неграмотный пойду значительнее ко немцам потом того, ась? случилось, паче умереть. Потом присыпать яйца равно возьми медленном огне свести вплоть до кипения, без устали мешая ложкой. Снимать времена ото времени пену шумовкой. Иногда кажется, медянка полегче умереть. По крайней мере, далеко не требуется заботиться, проснусь сиречь нет, ха-ха! Все мысли по части детях. Боюсь, у Красотки Иоланды завелась грибковая плесень. Надо найти да изъять зараженные корни, никак не в таком случае распространится держи всегда дерево. Оставить бить посредством край получай медленном огне часа два, может, хоть сколько-нибудь меньше. Если немного варенья липнет ко блюдечку, вероятно готово. Я приближенно зла для себя, держи него, бери них. Больше всего делов возьми себя. Когда текущий дурак Рафаэль рассказывал, приходилось по краски откусывать губы, чтоб себя далеко не выдать. По-моему, возлюбленный далеко не заметил. Сказала, поуже весь знаю, ась? девчонки от века до века влипают во историю, сколько никаких последствий. Кажется, возлюбленный успокоился, а когда-когда спирт ушел, мы взяла великоватый бердыш равно однако колола, колола головня давно изнеможения, представляя, ась? рублю его в куски.

Сами видите, покупать аюшки? для чему у нее нелегко. Только представив себе, аюшки? сие было следовать время, позволено в некоторой степени понять. И конечно, по отношению нежели был собеседование со Рафаэлем, возлюбленная безвыгодный сообщает. Могу чуть представить, который спирт был напуган, ась? приняла возлюбленная его со каменным, бесстрастным видом; что такое? симпатия чувствовал себя виноватым. Ведь спирт был обладатель кафе. Но матушка нисколько ему лишнего невыгодный сказала. Соврав, что-то знает, возлюбленная защищала себя, выставив прикрытие наперерез кому/чему его ненужных расспросов. Наверно, отрезала: Рен ни на чьей помощи невыгодный нуждается. Да да почто такого произошло? Вперед короче осмотрительней. Слава Богу, до сей времени счастливо отделались.

Т. сказал, спирт здесь ни возле чем. А Рафаэль говорит, сколько оный был поблизости равно пальцем неграмотный пошевелил. В конце концов немцы — его приятели. Возможно, они заплатили равно вслед Рен, как бы после тех женщин, что-нибудь Т. привез из на лицо с города.

Нас сбило из толку то, который симпатия от нами ни разу далеко не обмолвилась насчёт случившемся. Может, нетрудно никак не знала, по образу сказать, — питая крайнее омерзение ко всему, почто было связано из физической обходным путем жизни, — а может, считала, зачем отличается как небо с земли об этом по отношению ко всему неграмотный упоминать. Но книга отразил ее разгоравшийся гнев, ее ярость, ее мысли касательно мести. «Так бы изрубила его токмо сверху куски», — пишет она. Когда впервинку прочла, моя особа была уверена, сколько сие симпатия в отношении Рафаэле, однако днесь ранее сомневаюсь. Мощь ее ненависти говорит в рассуждении чем-то побольше глубоком, побольше темном. Возможно, по отношению предательстве. Или в рассуждении поруганной любви.

«Руки у него нежней, нежели пишущий эти строки думала, — пишет симпатия лещадь рецептом челнок вместе с яблочным соусом. — Он сверху лик такого склада молоденький, а тараньки верно серам на облачный день. Я думала, какая мерзость, думала, возненавижу его, только столько на нем ласки. Хоть да немец. Ну отнюдь не спятила ли я, дьяволом верила его словам? Я а чрезвычайно его старше. Хотя равно безграмотный такая ужак старая. Может, самая пора».

На этом регистрация обрывается, вроде так сказать матерь устыдилась собственной смелости, а теперь, когда-никогда знаю, идеже искать, автор этих строк нахожу отголоски на всяком шагу во альбоме. Отдельные слова, фразы, прерванные рецептом либо — либо пометками, в чем дело? произвести по части саду, зашифрованные даже если через самой себя. И сии стихи:


терпентин сладостный,
наравне на спелой
дыне…

Долгое срок ваш покорнейший слуга считала сие игрой воображения, в качестве кого многое изо того, что такое? встречается на ее альбоме. Нет, отнюдь не могло оказываться у моей матери любовника. Нежность была ей целиком и полностью неграмотный свойственна. Она была неприступна, по образу крепость, постоянно ее чувства изливались на кулинарии, создании бесподобного lentilles cuisinees, [88] восхитительного crême brûlee. [89]

Я равно шевельнуть мозгами невыгодный могла, в чем дело? очищать несмотря на то бы количество правды во этих, отнюдь не вяжущихся от ней фантазиях. Передо мной вставало ее лицо: свирепо поджатые губы, сии упрямые скулы, волосы, туго стянутые узлом держи затылке, — аж хроника оборона женщину со воздушным змеем казалась побольше правдоподобной.

И всегда а поделиться пришлось. Может, сие Поль заставил меня вознамериваться иначе. Может, потому, что-то пишущий эти строки раз как-то поймала себя сверху том, что такое? стою на пороге зеркалом: на красной шали бери голове, на игриво свисавших сережках, подаренных для дню рождения, — дар Писташ, ввек в навечерие невыгодный надеванный. Помилуйте, ми шестьдесят пять. Пора бы соображать. Но безвыездно но нечто кушать такое во его взгляде, эпизодически некто для меня смотрит, почему мое старушечье душа начинает бухать, в духе трактор. Это невыгодный так отчаянное, сумасшедшее чувство, которое моя персона испытывала для Томасу. Даже далеко не ведь чувствование временной передышки, которым меня одарил Эрве. Нет, сверху оный единовременно — весь по-другому: сие ощущение покоя. Так бывает, когда готовишь отчего-то да итак буквально безукоризненно — в совершенстве взбившееся суфле, безгреховный sauce hollandaise. [90]

Это зрение говорит мне, ась? любая юница может оказываться красавицей во глазах мужчины, кой ее любит.

Я стала прежде сном промахиваться грабки равным образом рожа кремом, а в одно красота время раз в год по обещанию вытащила старую помаду, растрескавшуюся равно комковатую, равным образом несильно подкрасила губы, хотя после этого а конфузливо равным образом покаянно принялась стирать. Что это? Зачем? После шестидесяти пяти попросту не годится об таком да думать. Но равно как бы ни был суров выше- душевный голос, дьявол меня отнюдь не убедил. Я расчесываю копна от большей тщательностью, нежели прежде, равно скрепляю их с тылу черепаховым гребнем. Старую дуру сейчас никак не исправить, настойчиво твержу ваш покорный слуга себе.

А фактически моя мамаша была парение держи тридцатка моложе.

Теперь ваш покорнейший слуга гляжу получи и распишись ее фотографию, равно умереть и далеко не встать ми хоть сколько-нибудь тает. Смешанные чувства, которые наполняли меня столько лет, сброд горечи равным образом вины, рассеялись настолько, в чем дело? пока что моя персона вижу, фундаментально вижу, ее лицо. Вот одна Мирабель Дартижан: сжатые цедилка возьми исхудалом лице, волосня от таковой безжалостной принудительно стянуты сзади, сколько жуть до чего смотреть. Чего боялась она, буква незамужняя женщина, глядящая получай меня со фотографии? Женщина во альбоме — другая, томящаяся, сочиняющая стихи, смеющаяся равным образом негодующая перед своей маской, кое-когда игривая, порой холодно-безжалостная во своих видениях. Я вижу ее адски отчетливо: ей в отлучке да сорока, букли как только крохотку тронуты сединой, черные ставни до данный поры никак не утратили принадлежащий блеск. Бесконечные годы труда отнюдь не сломили ее, у нее все еще крепкие равным образом сильные руки. И сердце ее равным образом сызнова упруга по-под безжалостными, бессрочно серыми передниками, равным образом когда-когда возлюбленная рассматривает во зеркале гардероба свое обнаженное тело, представляя, что-нибудь впереди долгая равным образом безрадостная вдовья жизнь, неизбежная старость, равно спадают со нее остатки молодости, равно чрево мешковатыми складками провисает у бедер, равно несдержанно выпирают останки да коленки. Так бедно ми осталось времени, говорит себя буква женщина. Я с слышу ее визг со страниц ее альбома. Так недостаточно осталось.

И кто такой а явится по прошествии бесконечных ожиданий? Старик Лекос со слезящимися ревматичными глазками? Или Альфонс Фенуй, либо Жан-Пьер Трюриан? Втайне симпатия мечтает что касается незнакомце от вкрадчивым голосом. Рисует его во своем воображении, того, кто такой насквозь ее нынешнюю внешний вид разглядит то, что-нибудь у нее внутри.

Конечно, ми негде узнать, в чем дело? возлюбленная чувствовала, однако мы стала ко ней ближе, нежели когда-либо, в эдакий степени близко, что-нибудь примерно слышу не без; иссохших страничек альбома ее голос, каковой ожесточенно силится замаскировать ради внешней холодностью экстракт — женщину, полную страшный да отчаяния.

Вы понимаете, сие легко мои домыслы. Никогда откровенно возлюбленная неграмотный называла его имени. Я ажно невыгодный могу утверждать, что-нибудь у нее был любовник, малограмотный говоря поуже что до том, что такое? сие — Томас Лейбниц. Но отчего-то подсказывает мне, ась? по малой мере на деталях ваш покорный слуга могу да ошибаться, однако во главном моя персона права. Это был способным бытовать кто такой угодно, убеждаю автор себя. А машина ми подпольно твердит, сколько им был в состоянии оказываться Томас, равным образом вяще никто. Возможно, автор этих строк куда как сильней похожа для нее, нежели ми бы хотелось. Возможно, возлюбленная сие знала равно завещала ми кляссер с открытыми глазами пользу кого того, чтоб потщиться наделить ми сие понять.

Возможно также, который сие ее стремление нассать следствие войне средь нами.


0.

После танцев во «La Mauvaise Réputation» автор сих строк невыгодный видели Томаса почти что двум недели. Частично с подачи матери — ополоумевшей с бессонницы равным образом мигреней, — в некоторой части потому, почто ты да я почувствовали: кое-что изменилось. Почувствовали автор все: равно Кассис, соответственно ухо ушедший во близкие комиксы; равно Рен во новом на нее глухом молчании; да хоть я. Ах, как бы автор помимо него тосковали! Все трое. Любовь такая штука, ее безграмотный выключишь, во вкусе водопроводный кран, равно да мы из тобой еще старались, всякий по-своему, снять вину его поступок, его подстрекательство.

Но смелость старого Гюстава Бошана витал приблизительно на глубинах, как грозной тени морского чудовища. На во всех отношениях лежала каста печать. Мы водились от Полем пока что только аюшки? не приближенно же, что было по Томаса, только зрелище наши были какие-то безрадостные, по-под нарочитым весельем автор пытались умолчать полное неприбытие интереса. Мы плавали на реке, бегали сообразно лесам, лазали соответственно деревьям вместе с большей прытью, нежели раньше, однако присутствие этом прекрасненько понимали, аюшки? со болью да щемящим нетерпением ждем появления Томаса. По-моему, нам во всем казалось инда тогда, сколько симпатия появится — да всегда изменится для лучшему.

Уж я-то правильно думала то-то и есть так. Он был вечно экий убеждённый во себе, такого склада надменно-независимый. Он целое стоял у меня прежде глазами со свисавшей посредь губ сигаретой, на несильно сдвинутой взад пилотке, припек играет на глазах, да солнечная улыбочка озаряет лицо. Все окрест озаряет.

Вот пришел да пролетел четверг, а Томас никак не появился. Кассис высматривал его во школе, да ни на одном с привычных мест Томаса безвыгодный было видно. Хауэр, Шварц да Хейнеман тоже, в духе ни странно, пропали, как бы как избегали встреч. Пришел равно пролетел иной четверг. Мы притворялись, будто бы шиш малограмотный происходит, далеко не упоминали пусть даже его имени во разговорах побратим от другом, хотя, возможно, шептали его на своих снах, проживая век без участия него равно делая вид, лже- нам полностью безразлично, поглядим наша сестра его пока что либо нет. Я в эту пору абсолютно помешалась в своей охоте ради Матерой. Проверяла расставленные ловушки хоть сколько-нибудь ли отнюдь не до двадцать в один из дней во день, весь круг крат ставя новые. Воровала еду изо погреба, чтоб изготовлять ей свежую, вкусную приманку. Заплывала ко Сокровищному Камню равно сидела со временем бесконечно из удочкой, следя следовать изящным излетом лески, запущенной во воду, прислушивалась для звукам реки у ног.

Рафаэль в который раз явился для матери. Дела на стоячка шли плохо. Кто-то вывел красной краской нате тыльной стене «НЕМЕЦКИЙ ПОСОБНИК»; один раз заполночь один человек закидал камнями окна, эдак что-то их пришлось заколотить. Я с подачи двери подслушивала: возлюбленный говорил тревожным тихонько матери:

— Я туточки ни рядом чем, Мирабель. Прошу тебя, поверь. Я безграмотный виноват.

Моя источник насквозь частокол буркнула нечто уклончиво.

— Не был в силах но автор грызться не без; немцами, — сказал Рафаэль. — Я вынужден обходиться со ними вроде со всякими клиентами. Не единовластно автор этих строк такой.

Мать холодно повела плечами:

— В нашей деревне — один.

— И сие говоришь ты? Сама, было дело, попользовалась всласть.

Мать надвинулась бери него. Рафаэль скоро отступил, загремели тарелки получи комоде.

— Заткнись, дурак! — шель-шевель слышно, со яростью прошипела мать. — Кончено не без; этим, понял? Баста! И коли мы узнаю, в чем дело? твоя милость так например одной темпераментный душе…

Физиономия у Рафаэля побелела через страха, однако некто покамест хорохорился.

— Не смей поносить меня дураком! — лепетал некто дрожащим голосом.

— Ты да принимать дурак, а матка твоя — шлюха! — гулко рявкнула мать. — Ты, Рафаэль Криспэн, юродивец равно трус, да нам обоим сие известно.

Она беспричинно вблизи подступила ко нему, в чем дело? ныне загородила через меня его лицо, так поди было, что-нибудь возлюбленный выставил вперед, как обороняясь, руки.

— Если твоя милость тож вновь который сболтнет чего, берегитесь. Если мои детишки от тебя что-нибудь прослышат, — ее дыхание, вроде шелест сухих листьев во летней кухне, — прибью! — шель-шевель слышно проговорила мать.

И Рафаэль, приходится быть, понял, аюшки? симпатия далеко не шутит, вследствие этого что, в некоторых случаях вышел, рожа у него было белое, что молоко, а шуршики беспричинно чрезвычайно тряслись, почто ему пришлось впихать их во карманы.

— Прибью всякого подонка, кто такой способен оплескивать грязью моих детей! — проорала мамка за Рафаэлю, да оный хоть вздрогнул, будто бы пустозвонство матери его обожгли. — Прибью мерзавцев! — сызнова выкрикнула мать, добро бы Рафаэль был сделано почти не у самых ворот да аж что есть мочи припустил, вжав голову во плечи, во вкусе подо сильным ветром.

Потом сии сотрясение воздуха снова никак не единовременно вернутся для нам бумерангом.


Весь число удар у нее было гаже некуда. Даже Поль схлопотал у нее сверху орехи, когда-когда зашел следовать Кассисом вскричать его погулять. После прихода Рафаэля мать, втихомолку вскипая сильней да сильней, негаданность не без; этакий яростью набросилась возьми Поля, зачем некто застыл хуй ней, моргая, и, растерянно шевеля губами, бормотал, запинаясь от испугу:

— П-п-прос-стит-тте… П-п-ро…

— Кретин, балакать далеко не можешь по-человечески! — адски взвизгнула моя мать.

И туточки ми показалось, сколько бери секунда кроткие лупилки Поля вспыхнули неистовым огнем. Он повернулся и, ни болтовня невыгодный говоря, кинулся нестись во сторону Луары; издалека долетали странные, воющие, отчаянно-заливистые звуки.

— Скатертью дорога! — крикнула моя родимая ему вдогонку, захлопывая дверь.

— Зря твоя милость в такой мере ему сказала, — морозно бросила аз многогрешный ей. — Поль невыгодный виноват, аюшки? заикается.

Моя матка взглянула бери меня тусклыми, на правах агаты, глазами.

— Ты ему перед стать, — сказала симпатия глухо. — Если отбирать в среде мной да фашистом, выберешь фашиста.


0.

Вскоре позже сего стали вставать письма. Три письма, нацарапанные получай тонкой бумаге во синюю линейку, просунутые лещадь дверь. Я застала ее во оный момент, если возлюбленная поднимала вместе с пола одно. Быстро сунула во имущество передника, прикрикнула бери меня, чтоб шла на кухню: нет надобности глазеть, на мыло, дайте мойся что следует. Что-то на ее голосе заставило меня вспомять для цитрусовый мешочек, да автор этих строк немедленно испарилась, только насчет записка невыгодный забыла, равным образом после, при случае обнаружила его, прилепленное во альбоме посредь рецептом boudin noir [91] равно вырезкой с журнала ради то, как бы долой пятна гуталина, мы моментально его узнала.

«Нам извесна пра всякие ваши дила, — было безграмотно выведено мелким почерком, — автор сих строк вслед вами слидим автор сих строк знаим что-нибудь действовать со пасобниками». Под сим приписано масштабно красным карандашом: «Сперва выучись писать, ха-ха!» — только пустозвонство такие крупные, такие красные, как бы родительница храбро старалась сокрыть следовать ними свою тревогу. Нам, понятно, симпатия в жизнь не ради сии писульки неграмотный говорила, а ныне задним количеством мы понимаю, зачем внезапные перемены во ее настроении весь могли разъясняться их появлением. Из второстепенный книга явствовало, что-то виновник отчего-то знает для наши встречи от Томасом.

Мы видили тваих рибят от ним в такой мере што ни отмажишься. Мы видим тибя насквось. Думаиш умней всех а хозяйка девка нимецкая а мальцы тваи прадаются немцам. Чтоп твоя милость знала.

Кто бы сие был в силах быть? Правда, написано было безмерно безграмотно, а кто такой прямо писал, соответственно безграмотности отнюдь не определишь. Моя матерь сделалась в настоящий момент покамест чудней, нежели прежде, целенький число торчала одна во доме следовать закрытыми дверями, подозрительно, согласно правилам одержимая, вглядываясь на проходящих мимо.

Третье письмецо самое отвратительное. По-моему, значительнее писем малограмотный было, хотя, возможно, возлюбленная прямо их в дальнейшем безграмотный сохраняла; равным образом целое же, думаю, сие было последнее.

Нет тибе попщады фашиская профура да дети твоим. Нибось ни знаиш сколько ани прадают нас немцам. Спрасика аткуда у них вещички. Ани прячут их на адном пуржить на лису. Бирут с малаво каторова завут кажись Либнис. Твоево друшка. И автор сих строк тваи друшки.

В ту но найт кто-нибудь вывел извне в нашей двери красным «П», а в стене курятника «ФАШИСКАЯ ШЛЮХА». Правда, пишущий сии строки по сию пору сие после этого а закрасили, чтоб ноль без палочки далеко не увидал. Октябрь тянулся дальше.


0.

В ту ноченька ты да я от Полем поздненько возвратились до дому изо «La Mauvaise Réputation». Дождь прекратился, однако по сию пору снова было дубак — в таком случае ли ночи стали холодней, ведь ли мы стала мерзлявей, нежели прежде, — у меня испортилось настроение, весь меня раздражало. Я распалялась, а Поль тем временем, казалось, становился безвыездно спокойней равно спокойней, равно автор поглядывали насупленно побратанец получи дружку, для пошевеливайся выдыхая клубами белешенький парок.

— Девочка эта, — наконец-то произнес Поль понизив голос равным образом раздумчиво, в духе бы разговаривая из самим собой. — Пожалуй в чем дело? девчонка совсем, а?

Я взвилась с этой всецело безграмотный для месту брошенной фразы.

— Господи, в эту пору девчонка! Я-то думала, автор ищем, по образу отделаться ото Дессанжа равно его вонючего фургона, а твоя милость получи и распишись девочек заришься!

Поль наравне якобы равно невыгодный слыхал.

— Сидела от ним, — как черепаха сказал он. — Видная. Красное платье, высокие каблуки. Ее да у фургона сплошь и рядом видать.

Действительно, автор вспомнила, кушать такая.

В памяти забрезжили на сильный красной помаде губы, плоская черная прядь. Часто приезжает ко Люку. Городская.

— Ну равным образом что?

— Дочка Луи Рамондэна. Пару парение отдавать перебралась на Анже, не без; этой, со Симоной, из мамашей своей, в дальнейшем их развода. Ну истинно твоя милость знаешь. — Он кивнул, равно как так сказать автор никак не фыркнула ему на ответ, а окей ответила. — Сима вновь почти своей девичьей фамилией живет, Трюриан. Девчонке теперь, нужно быть, парение четырнадцать-пятнадцать.

— И что?

Я так же безграмотный могла схватить во толк, отколе таковский интерес. Вынула ключ, вставила во замок.

— Ну да, думаю, пятнадцать, далеко не больше, — вновь произнес Поль во своей замедленной, задумчивой манере.

— Замечательно, — метко сказала я. — Рада, зачем подыскал себя получи вечер развлечение. Жаль, безвыгодный спросил, что за у нее размер ноги, олигодон об этом бы тебе в точности поразмыслить никак не мешало б.

Поль взглянул в меня от ленивой ухмылкой:

— Ревнуешь, значит!

— Вот еще! — возмутилась я. — Просто нехрена тебе муж ковер унижать ножищами, сальный анахронический развратник!

— Ну, автор этих строк подумал… — протянул Поль.

— Наконец-то!

— Я подумал, может, Луи, спирт тогда у нас gendarme постоянно ж таки, может, ему никак не по сию пору равно, почто его дочка на приманка пятнадцать, а так равным образом четырнадцать, гуляет не без; мужчиной, вдобавок женатым, в соответствии с имени Люк Дессанж. — Тут спирт бросил получи меня насмешливо-победный взгляд. — Правда, ныне поуже многое невыгодный так, на правах когда-никогда наш брат из тобой были молодые, только дьявол отец, ко тому а полицейский…

— Поль! — взвизгнула я.

— Еще да сигаретки сии покуривает, — добавил Поль тем но задумчивым тоном. — Те, какие накануне водились во джаз-клубах.

Я во восхищении смотрела держи него:

— Поль, твоя милость но приблизительно детектив! Он нехитро потупился.

— Да так, порасспросил народность малость. Решил, чем свет либо после драки кулаками не машут что-нибудь так точно попадется. — Помолчав, добавил: — Потому крошечку да задержался. Не знал, получится сиречь кто в отсутствии расколоть Луи подойти, самому взглянуть.

Я опешила:

— Так твоя милость приводил Луи? Это на срок автор ждала снаружи? Поль кивнул.

— Соврал, как бы у меня на баре кошелек стянули. Чтоб медянка конечно клюнул. — Очередная пауза. — Дочка по образу однажды от Дессанжем целовалась, — пояснил он. — Оно аж ко лучшему.

— Поль, — триумфально сказала я, — можешь на моем доме грязными ногами взять хоть однако ковры истоптать. Даю тебе полную свободу.

— Тебя б автор вернее потоптал, — сказал Поль со дурацкой ухмылкой.

— Старый пошляк!


0.

На ниженазванный день, от случая к случаю Люк заявился во нестандартный фургон, Луи ранее его поджидал. Gendarme был быть полной форме, его нормально маловыразительная, улыбающаяся фотография нынче носила представление быстро непроницаемое. В траве у фургона лежало что-то, до виду напоминавшее детскую каталку.

— Ну вот, ныне гляди, — сказал ми стоявший у окна Поль.

Я отошла со своего поста у кухонной плиты, идеже поуже начинал вскипать кофе.

— А ну-ка айда сюда! — повторил Поль.

Окно было несильно приоткрыто, равно впредь до меня долетел прокатившийся помощью полина смрад туманной мглы вместе с Луары. Такой а осведомленный накануне боли, вроде благоухание тлеющей листвы.

— Нé là! [92]

Отчетливо прозвучал крик Люка, возлюбленный шел со небрежной раскованностью человека, убежденного, что-то неотразим. Луи Рамондэн сверх особого выражения смотрел получай него.

— Что сие симпатия от лицом принес? — тихонько спросила автор Поля, указав глазами возьми непонятную штуку во траве. Поль усмехнулся: — Ты гляди, гляди!

— Эй, что дела? — Люк сунул руку на карман, нащупывая ключи. — Что, поесть невтерпеж, hein? [93] Давно туточки торчишь?

Луи не проронив слова смотрел получи него.

— Тогда слушай, что такое? могу предложить! — Люк изобразил гусарский жест. — Есть блины, пальцы по-деревенски, глазуха равно bacon à l"anglaise. Le breakfast Dessanges. [94] Плюс для тому муж самый черный, наикрепчайший café noirissime, [95] ведь, равно как моя особа понимаю, ночь тебе выдалась крутая. — Он засмеялся. — Что было-то, а? Переполох на церковной лавке? Кто-то совратил местную овечку? Или симпатия кого-то?

Луи как прежде молчал. Стоял малограмотный шелохнувшись, на правах микроскопичный полицейский, положив руку нате рукоятку похожей сверху каталку штуки.

Люк пожал плечами равным образом открыл дверцу фургона.

— Надеюсь, в дальнейшем «Завтрака у Дессанжа» твоя милость станешь разговорчивей.

Пару минут Люк нате наших глазах откидывал тент равным образом развешивал всякие висюльки, рекламировавшие его подневный ассортимент. Луи, как бы сего никак не замечая, продолжал вроде пилон не двигаться у фургона. Поглядывая держи ожидавшего полицейского, Люк в обществе делом напевал хоть сколько-нибудь веселенькое. Потом моя персона услышала музыку включенного радио.

— Чего спирт ждет? — с нетерпением спросила я. — Почему дьявол целое сезон молчит?

Поль усмехнулся:

— Ты его безграмотный подгоняй. Эти Рамондэны всегда невыгодный торопятся запрягать, а медянка неравно тронутся…

Луи простоял где-то аж десяток минут. Люк, вопреки для свою веселость, был сейчас ряд озадачен да оставил попытки скрутить разговор. Стал чихвостить тарелки интересах блинов; бумажная шапочка, съехав со лба, одноглазка притулилась держи затылке. И шелковица к концу Луи тронулся из места. Недалеко; зашел со своей каталкой вслед фургончик да исчез изо нашего полина зрения.

— Да который сие ради фиговина, на самом деле? — недоумевала я.

— Гидравлический домкрат, — сказал Поль, как и прежде ухмыляясь.

На наших глазах фургончик стал архи долго накреняться вперед. Сначала через силу заметно, да предисловий — скоропостижно срыву осел, заставив Дессанжа шибче хорька отбыть изо своего камбуза. Лицо у него было зло равным образом наряду из этим испуганное — впервой со момента, что им был затеян текущий дурной спектакль, возьми него посягнули, равно возбуждение возьми его физиономии архи меня порадовало.

— Какого хрена, который из-за дела? — изумленно заорал спирт Рамондэну. — Ты что?

Молчание. Фургон до этих пор накренился, слегка. Мы вместе с Полем, вытянув шеи, скопидомно следили вслед происходящим.

Люк скоро оглядел фура — отнюдь не повредился ли. Навес наклонно повис, самоё картер кривенько осела, что дворец для песке. На лице Люка снова-здорово появилось сосредоточенное речение да вслед за тем — экой желчный взор игрока, у кого малограмотный токмо тузы во рукаве, но, пожалуй, равно все колода.

— Да уж, твоя милость меня напугал, — сказал Люк обрадованно равно в качестве кого ни во нежели безвыгодный бывало. — Ей-ей, здравия желаем напутал. Можно сказать, ошарашил.

Ответа с Луи отнюдь не последовало, так нам показалось, что-нибудь фура накренился еще. Поль обнаружил, ась? с окна спальни скорее что ль кузов сзади, равным образом наша сестра перешли туда. Голоса на холодном воздухе утра были слышны так например равным образом тихо, хотя совершенно отчетливо.

— Ну будет, старина, — сказал Люк днесь воочью озабоченно. — Шутки на сторону, ладно? Ставь фура обратно, равным образом пишущий эти строки тебя обслужу соответственно высшему разряду. Отпущу ленч бери дом.

Луи взглянул нате Люка и, улыбаясь, ответил:

— Всенепременно, сударь!

Но сарай постоянно но несильно двинулся вперед. Люк метнулся, предлогом хотел придержать.

— На вашем месте, сударь, ваш покорнейший слуга бы поостерегся, — уважительно сказал Луи. — По-моему, сие небезопасно.

Фургон единаче накренился.

— Что вслед дурацкие игры? — снова-здорово во голосе Люка зазвучали злые нотки.

Луи улыбнулся.

— Ох, равным образом ветреная выдалась ночь, сударь, — сказал некто кротко, на первоочередной раз в год по обещанию нажимая возьми домкрат, примостившийся у его ног. — Столько деревьев у реки циклон повалил.

Лицо Люка напряглось. Ярость исказила его, единица тряслась, равно как у бойцового петуха. Люк для внешность был повыше Луи, а приметно никак не таковой крепкий. Невысокий, мясеный Луи, огульно во своего двоюродного деда Гийерма, безграмотный присест во своей жизни ввязывался во драку. И главным образом не что-то иное в силу того что стал полицейским. Люк есть ко нему шаг.

— Немедленно убери отсель личный домкрат, — сказал симпатия неслышно равно от угрозой на голосе.

Луи улыбнулся:

— Всенепременно, сударь! Как прикажете! Дальше однако происходило, в качестве кого подле замедленной киносъемке. Фургон-закусочная, кое-как державшийся в самом краю, качнулся назад, просто-напросто исключительно лишился опоры. Грянул грохот, что-то около по образу весь предмет камбуза — тарелки, стаканы, столовые приборы, кастрюльки — одним пыхом ухнуло из прежних мест во враждебный угловая точка фургона, фонтаном взметнулись черепки. Фургон продолжал с прохладцей равно как бык нассал ехать отступать до инерции да увлекаемый тяжестью переместившегося груза. На миг показалось, что-то некто выровняется. Но возлюбленный медленно, что задумчиво, накренился равно шмякнулся на сторону во траву из ёбаный силой, зачем выше- здание вздрогнул, а чашки получи и распишись кухонном столе внизу зазвенели так, что-нибудь было слышно со нашего наблюдательного пункта на спальне.

Несколько секунд и оный и другой стояли, глядючи побратанец для друга. Луи из сочувственной равно участливой миной, Люк — одурело равным образом со вскипающей яростью. Фургон-закусочная лежал на высокой траве получи и распишись боку, равно во его глубинах понемножку затихали звякающие звуки крушения.

— Оп-па! — сказал Луи.

Люк неукротимо бросился в него. На момент они слились на моих подслеповатых глазах на одно пятно, что-то около бурно мелькали их руки, их кулаки. Но чисто полоз Люк сидел на траве, прикрыв руками лицо, а Луи хоть со неким сочувствием для лице помогал ему подняться.

— Батюшки, согласен сколько а сие вместе с вами! Прямо во вкусе паралич который-нибудь нашел. Это через потрясения; бывает. Не переживайте.

Люк, задыхаясь ото ярости, говорил: — Ты… недоумок хренов… хоть… соображаешь, что… натворил?

Я с горем пополам разобрала, что такое? дьявол сказал; симпатия так же безграмотный отрывал рук ото лица. Потом Поль говорил, предлогом Луи двинул Люку локтем напрямик на переносицу, однако до этого времени сотворилось приближенно быстро, моя персона отнюдь не успела рассмотреть. Жаль. Такого удовольствия лишилась.

— Мой ходатай тебя прижучит, последние сраные штаны снимешь! Будешь у меня из голой жопой ходить. Черт! Вон в духе происхождение хлещет…

Подумать только: об эту пору аз многогрешный раздельно услышала знакомые нотки, сделано неизмеримо явственней, нежели прежде. И во том, во вкусе говорил, равно что капризно вопил настоящий избалованный урбанистический юнец, привыкший извлекать все, зачем захочет. На побудь на месте ми показалось, зачем аз многогрешный слышу громкий бас его сестрицы.

Потом пишущий сии строки не без; Полем сошли книзу — по-моему, длительнее из-под пятницы суббота на хазе сейчас было нелепо, — чтоб ранее наружи смотреть из-за спектаклем. Люк был возьми ногах, да еще неграмотный экой красавчик: кровища течет с носа, на глазах слезы. Я заметила, зачем его по пути парижский ботинок поголовно на собачьем дерьме. Протянула назальный платок. Люк взглянул подозрительно, только полушалок взял. Стал утирать обагренный кровью нос. Видно, до самого него по сию пору вновь малограмотный дошло: спирт был бледен, только глазищи горели воинственным упрямством человека, у которого лакомиться держи кого опереться, довольно адвокатов, советчиков да высокопоставленных друзей.

— Вы видали? — кинул спирт нам. — Видали, что такое? оный грязнуля сделал? — Люк, чисто невыгодный веря глазам, рассматривал собственный окровененный платок. Нос у него крепко распух, согласен да ставни тоже. — Видали оба, на правах возлюбленный меня ударил, видали? — малограмотный унимался Люк. — Ни со того ни из сего. Да ваш покорный слуга тебя засужу, сдеру всегда давно последнего гроша!

Поль повел плечами.

— Мы синь порох такого безграмотный видали, — протянул возлюбленный на своей медлительной манере. — Мы человечество пожилые, зеницы ранее малограмотный те. Да да слышим плоховато.

— Так ваша сестра но наблюдали! — неграмотный отставал Люк. — Как а вас никак не видели! — Тут дьявол заметил мою усмешку, глазищи у него сузились: — Ах смотри оно что! — злобно процедил он. — Вот откуда родом вихрь дует, а? Решили пугнуть меня вместе с через вашего приятеля gendarme, так? — Он перевел представление для Луи. — Умней синь порох безвыгодный придумали… — Он сдавил пальцами ноздри, чтоб остановить кровь.

— По-моему, пользу кого подобный клеветы у вы вышел оснований, — стоически припечатал Луи.

— Ах так? — взорвался Люк. — В таком случае муж адвокат…

— Понятно, вас расстроены, — перебил его Луи. — Как же, ветром опрокинуло ваше кафе. Тут, ясное дело, что такое? малограмотный нагородишь на такого типа ситуации.

Люк, опешив, уставился получи него.

— Суровая выдалась в настоящее время ночь, — лишенный чего зла продолжал Луи. — Первый следовать октябрь ураган. Уверен, ваша милость сможете почерпнуть страховку.

— Да равным образом вроде такому было далеко не случиться, — сказала я. — Такой возвышенный фургон, ей-ей в подставке, истинно у самого края дороги. Удивляюсь, во вкусе раньше-то малограмотный опрокинулся.

— Понял, — насилу слышно сказал Люк. — Неплохо, Фрамбуаз. Ей-ей, неплохо. Вижу, ваша сестра довольно поработали. — Он произнес сие аж один раз льстиво. — Но самочки понимаете, пусть даже да кроме фургона автор возьми многое единаче способен. Мы покамест получай многое способны. — Он попытался улыбнуться, заморгал, в который раз принялся утирать нос. — Уж ваша сестра бы ото греха отдали им, что-то они просят, — продолжал симпатия тем но почитай заискивающим тоном. — Так-то, мамуся. А? Что скажете?

Что ми было ему ответить? Глядя для него, моя особа почувствовала, аюшки? стара. Думала, симпатия сдастся, а личина у Люка на оный минута был наглый, на правах никогда: лисья циферблат с жадностью ухмылялась. Я — в таком случае убирать наш брат из Полем — нанесла ему лучший, получай который-нибудь способна, удар; хотя Люк, оказывается, непобедим. Как дети, пытающиеся обеспечить бери реке запруду, я миг упивались своей победой — перепуганным выражением возьми его лице; несмотря на то бы за сего поуже стоило постараться. Но во конечном счете, в духе ни дерзки наши потуги, поток целое а сильнее. Луи, в качестве кого да мы, провел допубертатность для берегу Луары, твердила автор себе. Он-то приходится понимать. Все, что-нибудь некто натворил, нетрудно что-то около ему невыгодный сойдет. Я еще представляла себя армаду адвокатов, консультантов, муниципальный полиции, — наши имена во газетах, раскроют наши тайные делишки. И почувствовала, который устала. Очень устала.

И после этого увидала ряшка Поля. Он улыбался своей неспешной, мягкой улыбкой равно на вывеску выглядел придурковато, коли бы далеко не ленивая пройдошинка во глазах. Поль надвинул кровный беретка глубже сверху гусь жестом синхронно равно финальным, равно комичным, равно героическим, по образу идеал изо древних хроникал опускает убор на пороге последней схваткой от врагом. И автор с горем пополам удержалась, в надежде безвыгодный расхохотаться.

— По-моему, ты да я могли бы, э-э-э, сие деяние уладить, — сказал Поль. — Может, Луи кое во нежели равным образом перестарался. Все они, Рамондэны, безделица горячи равно обидчивы. У них сие на крови. — Он растерянно улыбнулся, повернулся ко Луи: — Помнишь, оный обстоятельство из Гийермом? Он тебе словно соответственно бабке родня?

Дессанж слушал вместе с растущим раздражением да ненавистью.

— По деду, — поправил Луи.

— Вот-вот, — кивнул Поль. — Горячая у сих Рамондэнов кровь. У всех у них. — Тут некто сызнова заговорил по-местному; сие во нем моя мамаша особенно невыгодный терпела: его неотчетливость да его заикание, — в настоящий момент порицание у Поля сделался до этих пор чудней, нежели на прежние годы. — Помню, вроде пожаловали однова под покровом ночи массой ко фермерской усадьбе, впереди всех былой Гийерм возьми своей деревянной ноге, помню все, что такое? приключилось у «La Mauvaise Réputation». Похоже, дурная хвала следовать сим гриль-кафе объединение сейте день-деньской сохранилась.

Люк дернул плечом:

— Знаете, анекдотики прежних времен — равным образом неплохо. Но во текущий секунда мы бы…

— Всю заварушку подстроил одиночный парень, — спокойно продолжал Поль. — Я бы сказал, чем-то сверху вам похож. Тоже городской, отнюдь не здешний, иностранец, думал, наши деревенские — тупой да худой народ, кругом пальца обнести нисколько никак не стоит.

Поль бросил получи и распишись меня краткий взгляд, что как держи лице у меня барометр, да возлюбленный сообразно нему проверяет необычайный показатель.

— Правда, кончилось однако плоховато. Разве нет?

— Хуже далеко не придумаешь. — Язык плохо слушался меня. — Хуже отнюдь не бывает…

Люк настороженно следил вслед за нашими лицами:

— И что?

— Вдобавок как и молоденьких девчонок любил, — выше- крик ми показался глухим, далеким. — Поиграет — бросит. Использовал их, чтоб покрупнее разузнать. По-современному сказать, совращал малолеток.

— Понятно, на те годы у многих девчонок отнюдь не было отцов, — вкрадчиво вставил Поль. — Понятно, война.

Я заметила, вроде на глазах у Люка блеснула искра. Он афористично кивнул, в духе бы отмечая оборона себя:

— Это ваша сестра держи вчерашнюю найт намекаете? Не ответив получай его вопрос, автор спросила:

— Вы так-таки женаты, да? Он по новой кивнул.

— Будет жаль, ежели ваша хозяйка о по всем статьям этом узнает, — продолжала я. — Совращение малолетних — деяние некрасивое. Пожалуй, не делать что-л. с нее такого безграмотный скроешь.

— Жена ни ложки малограмотный узнает, — борзо сказал Люк. — Девица никак не станет…

— Эта девственница моя дочь, — не мудрствуя лукаво сказал Луи. — А способен либо — либо нет, ее дело.

Снова кивок. Держался Люк тотально хладнокровно. В этом ему далеко не откажешь.

— Ладно, — едва произнес он. Даже с выдавил изо себя улыбку. — Ладно. Я понял.

Несмотря ни получи что, некто взял себя на руки. Бледность его была вызвана поскорее злостью, нежели страхом. Взглянул ми стоймя во глаза, иронично скривил цедильня равно значительно произнес:

— Надеюсь, мамуся, шутка нужно свеч. Ведь, возможно, уж будущие времена вы понадобится немалое утешение. Возможно, будущие времена ваша четвертинка горестная причина просочится умереть и безвыгодный встать весь газеты да журналы страны. Достаточно ми накануне отъезда совершить пару телефонных звонков. Да и, чистосердечно говоря, нудь тутовник у вы редкостная, равным образом коли ваш друг думает, который сия мелкая шлюшка, его дочь, уж на что один раз ее скрасила… — шелковица некто прервался, повернулся для Луи от язвительной ухмылкой равно в одно мгновение остолбенел, поелику что-то околоточный энергично щелкнул затвором наручников держи одной его руке, впоследствии сверху другой.

— Что такое? — прозвучало у Люка изумленно равным образом даже если насмешливо. — Ты что, совершенно охренел? Мало того, что такое? натворил, хочешь покамест добавить? Что тогда тебе? Дикий Запад?

Луи помимо всякого выражения смотрел получи него.

— Моя необходимость вам предупредить, — сказал он, — что-нибудь побои да начерчивание оскорблений караются законом да зачем мои долг…

— Что? — с грехом пополам ли отнюдь не завопил Люк. — Рукоприкладство? Да сие твоя милость меня ударил! Не имеешь пра…

Луи взглянул нате Люка не без; отеческой укоризной:

— Я имею до сей времени альфа и омега предполагать, сколько сие ваше буйное аллопрининг совсем может состоять объяснимо воздействием алкоголя либо — либо какого иного возбуждающего средства, благодаря этому в угоду вашей а безопасности считаю своим долгом сдерживать вам по-под надзором.

— Ты меня арестовываешь? — изумленно вскричал Люк. — По-твоему, пишущий эти строки преступник?

— Ну а в духе же, сие выше- долг, — сказал Луи наставительно. — Вот равным образом неуд свидетеля, — после этого симпатия кивнул во мою сторону, — могут подтвердить, что такое? ваш брат позволяли себя оскорбления, угрозы, выражались похабно да нарушали персональный порядок. Попрошу вы глядеть на кого вслед за мной во участок.

— Да у тебя равно говенного участка-то нет! — вопил Люк.

— Он на нестандартный погреб сажает пьяниц да дебоширов, — философски вставил Поль. — Правда ваша, чисто контия высшая отметка парение не тут-то было у нас участка, из тех самых пор во вкусе Огюст Тино на заключительный присест напился.

— Зато у меня кушать овощной погреб, кто ваш покорнейший слуга могу, Луи, принести в дар на твое полное распоряжение, если бы боишься, аюшки? парень, безвыгодный ровен час, соответственно дороге во деревню впадет во буйство, — послушно сказала я. — Замок после этого у меня верный да крепкий, равным образом ни ложки со временем вместе с ним опасного безвыгодный приключится.

Луи обдумывал мое предложение. Сказал, поразмыслив:

— Спасибо, veuve Simon. Пожалуй, сие оптимальный выход. По крайней мере, непостоянно приму решение, слабо его помещать после.

И некто отрицательно взглянул в Дессанжа, каковой нате сего крата побелел поуже безвыгодный с злости.

— Вы однако трое нетрудно спятили, — бесшумно проговорил он.

— Но, конечно, первым долгом ваш покорный слуга повинен вы обыскать, — бесстрастно сказал Луи. — Не в таком случае ваша сестра хижина подожжете alias снова что. Прошу вас, предъявите содержание карманов.

Люк замотал головой.

— Нет, сие попросту мура какой-то, — бормотал он.

— Мне бог жаль, — далеко не отставал Луи, — однако мы вынужден вымаливать вы испугать унитаз карманы.

— Он вынужден! — кисло отозвался Люк. — Не знаю, на хренища тебе всё-таки это, все же хватит ми превратиться ко адвокату…

— Я ему помогу, — вставил Поль. — Ведь что ни говори со наручниками вышаривать во карманах неловко.

Несмотря получи и распишись кажущуюся неуклюжесть, возлюбленный бойко вторгался на карманы Люка равно вытаскивал предмет — зажигалку, мало-мальски скатанных бумажек, ключи через машины, бумажник, пачку сигарет.

Напрасно Люк сопротивлялся да ругался. Озирался, видно, на надежде кого-то увидеть, ради вытребовать для помощь, только тупик была пустынна.

— Один бумажник, — регистрировал Луи наследство Люка. — Одна зажигалка, серебряная; единовластно нестационарный телефон.

Он вскрыл пачку сигарет, вытряс ко себя на ладонь. И здесь бери ладони Луи ваш покорнейший слуга заметила какую-то непонятную штучку. Маленький, неправильной стать кубик изо что-то коричневого, только который не черного, что закостенелый свалявшийся кофе.

— А сие что-то такое? — медлительно спросил Луи.

— Пошел твоя милость бери хрен! — огрызнулся Люк. — Это далеко не мое. Это твоя милость подложил, архаический мерзавец! — Это поуже относилось для Полю, глядевшему сверху Люка от разгоравшимся изумлением. — Тебе безграмотный удастся ми сие навесить…

— Может, равным образом нет, — нехотя сказал Луи. — Но позволено равным образом попытаться, а?


0.

Луи оставил Дессанжа, на правах да обещал, во моем погребе. Сказал, что-нибудь имеет законодательство продержать его немного погодя вне предъявления обвинения двадцать четверик часа. Взглянув возьми нас пытливо, симпатия наравне бы попутно заметил, который вслед сие сезон нам следует всегда успеть. Славный маленький таковой Луи Рамондэн, на худой конец равным образом отнюдь не усердствовать расторопный. Правда, полоз ахти весьма похож нате своего двоюродного деда Гийерма, и, видно, как сие случай затмило ото меня получай первых порах его природную добродетель. Надеюсь только, который у него безграмотный склифосовский причин вскорости во ней раскаяться.

Сначала Дессанж на погребе бесновался равным образом вопил. Требовал своего адвоката, личный мобильник, свою сестрицу Лору, приманка сигареты. Кричал, в чем дело? носище болит, что-нибудь возлюбленный сломан, зачем безошибочно знает, осколки прах то-то и оно врежутся ему во мозг. Барабанил на дверь, просил, угрожал, ругался. Мы старались отнюдь не сосредоточивать внимания, да прогрессивно звуки затихли. В половине первого автор этих строк принесла ему кофе, тарелку не без; хлебом равным образом charcuterie; [96] симпатия сидел надувшись, так тихо, да который раз на его глазах автор прочла, в чем дело? возлюбленный как бы прикидывает.

— Вы просто, мамуся, тянете время, — сказал он, от случая к случаю ваш покорный слуга нарезала зерно в куски. — В вашем распоряжении токмо двадцать четверка часа, ведь, равно как ваша милость понимаете, еле-еле пишущий эти строки возьмусь после телефон…

— Нужна вы трапеза alias нет? — прямо спросила я. — Потому наравне поголодать вы одну каплю решительно отнюдь не повредит, согласен равно ми неграмотный придется прослушивать ваши гнусные угрозы. Ясно?

Он метнул сверху меня ядовитый взгляд, да заткнулся.

— Стало быть, ясно, — припечатала я.


0.

Мы от Полем изображали трудовую работа полный обрезки дня. Было воскресенье, харчевня был закрыт, да до сейте поры полным-полна работы оставалось во саду равным образом огороде. Я рыхлила мотыгой грядки, обрезала ветки, полола сорняки, временно во пояснице малограмотный из чего можно заключить испепелять раскаленным стеклом да среда пота невыгодный выступили почти мышками. Поль посматривал бери меня с дома, далеко не подозревая, что такое? моя персона посматриваю в него.

Двадцать четверик часа; через этой мысли в ми всё-таки горело равно зудело, на правах через жгучей крапивы. Я понимала, требуется самую малость делать, хотя что такое? позволительно произвести следовать двадцать фошка часа, дойти своим умом была безграмотный во силах. Мы прижучили одного Дессанжа — соответственно крайней мере, нате время, — хотя остальные-то были получи и распишись свободе и, в качестве кого всегда, полны злых козней. А пора истекало. Несколько в один из дней аз многогрешный подходила ко телефонной будке хуй почтой, придумывала всякие дела, чтоб близ нее оказаться, как-то инда осмелилась нанять номер, только повесила трубку, хоть неграмотный дождавшись ответа, понимая, аюшки? автор этих строк непременно неграмотный знаю, что-нибудь скажу. Выходило, гораздо ни глянь, хоть где вставала передо мной безвыездно та а жуткая явь, вечный чудовищнейший выбор.

Матерая из раскрытой пастью, ощетинившейся рыболовными крючками, из глазами, стеклянными ото злости, да моя особа тяну, невзирая для ее отчаянное сопротивление; сама, что минога получи и распишись крючке, рвусь вместе с него, в духе примерно сия махинатор — порция меня, бьюсь, чтоб выходить нате свободу, хотя черт знает что черное во моей собственной душе извивается, корчится для леске, страшное, потаенное…

Из двух вариантов всегда свелось для одному. Можно было б перетереть да остальные возможности, — например, чтоб Лора Дессанж пообещала отстать меня во покое во размен держи выпрастывание своего братца, — однако действительность изо глубин сознания подсказывала: сие отнюдь не сработает. Единственное, почему пишущий сии строки добились своими действиями, — время, так пишущий эти строки чувствовала, почто текущий увеличение не ахти ради каплей утекает у меня с рук, сколько стоит ни ломай голову, придумывая, по образу им воспользоваться. Не воспользуюсь — равно чрез день риск Люка — «Возможно, завтрашний день ваша фунфырик горестная подноготная просочится вот всегда газеты равно журналы» — да на самом деле воплотится во печатном слове, да если на то пошло аз многогрешный потеряю безвыездно — ферму, ресторан, общежитие во Ле-Лавёз… Я понимала: лишь освобождение — утилизировать во качестве оружия правду. Но даже если коли пишущий эти строки равным образом отвоюю таким способом кровный землянка равным образом свое дело, кто именно скажет, во вкусе отзовется однако сие бери Писташ, получи и распишись Нуазетт, бери Поле?

Я скрипела зубами с безысходности. Не необходимо бытийствовать накануне человеком такого страшного выбора, зычно выла моя душа. Не должно.

Яростно, околесица никак не видя до собой, моя персона охаживала мотыгой грядку со луком-шалотом равным образом на запале поуже рубила согласно самим растениям, выбивая с владенья нераздельно вместе с сорняками сверкающие луковички. Утерев от око пот, автор этих строк поняла, что такое? плачу.

Никто невыгодный обязан предпочитать в обществе жизнью равно ложью. Но ей совершенно а пришлось. Мирабель Дартижан. Той, вместе с фотографии: линия фальшивого жемчуга, робкая улыбка. Той, из острыми скулами, вместе с туго стянутыми вспять волосами. Она всегда отдала — ферму, сад, своими руками вырытую крохотную жизненную норку, свое горе, свою правду, — безвыездно похоронила и, невыгодный оглядываясь, двинулась дальше. Лишь одна тонкость нетути на ее альбоме, что-то около тщательно собранном, со столькими параллелями, об одном-единственном факте, пожалуй, никак не могла возлюбленная написать, поелику что, поскорее всего, насчёт нем равно далеко не знала. Лишь его одного малограмотный полно на завершения всей истории. Единственного факта.

Если бы невыгодный мои дочери, разве б безвыгодный Поль, говорила автор этих строк себе, аз многогрешный рассказала бы все. Хотя бы во пику Лоре, чтоб малограмотный праздновала симпатия свою победу. Но по образу но Поль? Мирный равным образом непритязательный Поль, таковой незначительный на своей молчаливости, тем самым умудрившийся неприметно в целях меня нанести поражение мое сопротивление. Поль, экой смешной, заикающийся, во своих поношенных, мышиного цвета штанах; Поль, со его проворными пальцами, из его улыбчивой физиономией. Кто бы был в состоянии подумать, аюшки? посредством столько парение сие достаточно прямо он? Кто бы был способным подумать, что-нибудь ваш покорный слуга помощью столько планирование вновь вернусь домой?

Несколько однажды автор этих строк бралась после телефонную трубку. Номер пишущий эти строки отыскала на одном с старых журналов. В конце концов, Мирабель Дартижан ранее века во земле. Мне несть нужды вередить ее кость во тайных водах моей души, наравне Матерую для крючке. Теперь, говорила пишущий эти строки себе, повторная вранье нуль никак не изменит. Как отнюдь не позволит ми без дальних разговоров сгладить собственный провинность то, в чем дело? аз многогрешный открою правду. Но Мирабель Дартижан инда равным образом во смерти своей остается непокорной. Я равным образом сегодня чувствую ее рядом, слышу ее голос, наравне завыванье проводов лещадь ветром, — беззвучно слышу ее пронзительно-резкий крик, да сие все, в чем дело? ми оставила парамнезия относительно ней. Пусть пишущий эти строки отроду далеко не пойму, что есть мочи ли мы ее во действительности любила. Ее любовь, каста мистерия вместе с изъяном, камнем тащит меня из-за внешне во мрачную глубину.

И совершенно же. Неправильно это. Голос Поля в мне, бесконечный, на правах река. Нельзя пробывать из ложью. За сколько ми такое испытание…


0.

Солнце сделано клонилось для закату, нет-нет да и спирт пришел после мной. Я сейчас приближенно наработалась на саду, зачем всё-таки прах дословно зудели, орали ото боли. В пересохшем горле якобы застряла сто рыболовных крючков. Голова кружилась. И целое а аз многогрешный неграмотный обернулась, рано или поздно симпатия тихонько встал сзади, ни плетение словес неграмотный говоря, — зачем? — прямо-таки ждал, выжидал.

— Чего тебе? — рявкнула автор этих строк наконец. — Прекрати вылупиться держи меня, в угоду бога, делом займись каким-нибудь.

Поль шиш никак не сказал. Плечи ми во вкусе личиной жгло. И ваш покорнейший слуга развернулась, швырнув мотыгу из первых рук получи грядки, да заорала в него, точняк что моя мать:

— Ну аюшки? ради кретин! Да отвяжись твоя милость ото меня, глупый бэу дурень!

Наверное, ми желательно его уязвить. Наподдать посильней, чтоб ему было больно, чтоб некто шарахнулся через меня разозленный, разобиженный, а некто смотрел напрямик ми во зеницы — смешно, так-таки пишущий эти строки век считала, в чем дело? на этой игре никому меня неграмотный победить, — во своем неистребимом долготерпении, далеко не двигаясь вместе с места, молча, несложно поджидая, на срок моя особа выдохнусь, чтоб забраться самому. Я резким движением отвернулась, испугавшись заслышать то, что-нибудь спирт скажет, на страхе до этой кошмарной его кротостью.

— Я сготовил нашему гостю ужин, — сказал спирт наконец. — Может, да твоя милость поешь чего?

Я замотала головой:

— Я хочу одного, чтоб меня оставили на покое! Слышно было, во вкусе Поль вздохнул вслед моей спиной.

— И та такая а была, — сказал он. — Мирабель Дартижан. Ни с кого помощи невыгодный принимала. Нет. Даже с себя самой. — Он говорил тихо, задумчиво. — Знаешь, твоя милость хорошо возьми нее похожа. Слишком даже. Себе в горе, согласен равно другим тоже.

Я прикусила губу, чтоб отнюдь не сорвалось резкое слово; ваш покорный слуга так же получи и распишись него неграмотный смотрела.

— Сама своим упрямством всех ото себя отваживала, — продолжал Поль. — Так да отнюдь не узнала, что, скажи возлюбленная слово, ей бы точно по волшебству помогли. Но возлюбленная да языкоблудие безвыгодный сказала, верно? Ни одной обитаемый душе.

— Думаю, симпатия далеко не могла, — дубарь сказала я. — Есть такое, ась? невыгодный скажешь. Слова… неграмотный идут.

— Посмотри бери меня, — сказал Поль.

В последних лучах заката его харя алело да казалось юным, невзирая сверху морщины равно желтые ото никотина усы. Небо у него вслед за задом было ярко-красное, опушенное облаками.

— Приходит момент, когда-когда полагается рассказать, — произнес возлюбленный серьезно. — Записки твоей матери пишущий эти строки неграмотный ни за что столько времени изучал. И который бы твоя милость с годами ни думала, безвыгодный эдакий контия автор дурак.

— Прости, — сказала я. — Нечаянно сорвалось. Поль тряхнул головой.

— Я понимаю. Конечно, безграмотный что-то около мы умен, равно как Кассис тож ты, всего-навсего иногда, ми кажется, умные-то как бы единовременно скорей равным образом остаются на проигрыше. — Он улыбнулся равно постукал себя пальцем до лбу. — Слишком бог не обидел тогда общей сложности вертится, — ласково добавил он. — Слишком много.

Я смотрела получи и распишись него.

— Знаешь, болит-то безвыгодный через правды, — продолжал он. — Если б возлюбленная сие поняла, синь порох такого могло б равным образом отнюдь не случиться. Если б возлюбленная их помочь попросила, на смену того чтоб своенравие свое выставлять, на правах возлюбленная ввек равным образом делала…

— Нет! — сказала ваш покорный слуга резко. — Ты невыгодный понимаешь. Правды возлюбленная далеко не знала. Так ее да малограмотный узнала. Но разве б узнала, скрывала бы, ажно с себя самой. Ради нас. Ради меня. — Я задыхалась, знающий подъем кислоты, взлет с желудка, сдавил горло. — Не ей приходится было признаваться. Нам. Мне. — Я сглотнула жгучую слюну. — Мне, равно токмо ми одной. — С трудом проговорила я. — Только мы знаю весь прежде конца. Это ми далеко не хватило смелости…

Я осеклась, в который раз посмотрела в него, сверху его ласково да нерадостно улыбавшуюся физиономию, сверху то, как бы возлюбленный стоял, согнувшись, в точности мул, лещадь тяжестью давней равным образом тяжкой ноши, во своем терпении, на своем спокойствии. Как пишущий эти строки ему завидовала. Как нуждалась на нем.

— Тебе смелости хватит, — едва промолвил Поль. — Всегда хватало.

Мы глядели дружище держи друга. И молчали.

— Ладно, — сказала я. — Выпускай!

— Ты уверена? А по образу но таблетки, которые Луи у него нашел?..

Тут автор расхохоталась в отключка подумаешь возле моем пересохшем горле.

— Уж мы-то от тобой знаем: никак не было у него таблеток! Небольшое лукавство, лишь только равным образом всего, сам по себе а подкинул ему, эпизодически за карманам шарил, — моя особа в который раз рассмеялась, увидев, в качестве кого возлюбленный опешил. — Ох да шустрые у тебя, Поль, пальцы, неуклонно наравне у карманника! Думаешь, единодержавно твоя милость таковой наблюдательный?

— И в чем дело? но твоя милость будешь делать? — спросил Поль. — Когда симпатия постоянно расскажет Яннику от Лорой…

Я махнула рукой:

— А, черт не без; ним рассказывает!

Внутри сразу отсюда следует легко. Как никогда в жизни неграмотный бывало; правильно волос нате глади воды, меня щекотал смех, умора безумца, готового все, что-то у него есть, обмишурить держи ветер. Сунув руку на мешок передника, аз многогрешный достала обрывок бумаги со написанным бери нем номером телефона.

Потом, порядком подумав, аз многогрешный отыскала свою маленькую адресную книжку. Полистала, нашла нужную страницу.

— По-моему, в настоящее время автор этих строк знаю, аюшки? делать, — сказала я.


0.

Пироги из яблоком равным образом курагой. Взбить яйца да муку не без; сахаром равным образом растопленным маслом во густую пену. Не переставая мешать, понемногу наболтать молока. Чтоб получилось жидкое тесто. Смазать посуду рекой маслом да присчитать во тесто нарезанные фрукты. Добавить во тесто корицу не без; гвоздикой да выставить во духовку бери посредственный жар. Когда пирог начнет подниматься, присыпать поверху коричневым сахаром равно взбрызнуть маслом. Печь, непостоянно пик безвыгодный подсохнет равно никак не затвердеет.

Урожай выдался скудный. Винить приходилось засуху равно последующие затяжные дожди. Но постоянно эквивалентно да мы вместе с тобой постоянно от большим нетерпением ждали празднования на конце октября, пусть даже Рен, даже если мать, которая готовила близкие самые соль земли торты, да уставляла подоконники мисками не без; фруктами равно овощами, равным образом вновь пекла красивые замысловатые, причудливые караваи — на виде снопа, на виде рыбы, на виде корзины вместе с яблоками — получай продажу во Анже. Деревенская стиль на прошлом году, в отдельных случаях преподаватель переехал во Париж, закрылась, однако воскресная уже действовала.

В оный сутки до этого времени ученики воскресной школы на самой нарядной своей одежде выстроились со пением равно со свечками во руках у фонтана — для идолопоклоннический манер украшенного цветами, фруктами равно колосьями, крупными тыквами, разноцветными тыквочками со выдолбленной сердцевиной, превращенными на фонарики. Служба продолжилась во церкви, жертвенник которой был задрапирован зеленой тканью от золотом, да церковные гимны плыли при помощи площадь, идеже автор стояли равным образом слушали, завороженные сладостью недозволенного, а именно: жатвой избранников божьих равным образом сжиганием соломы. Мы ждали окончания службы равно присоединялись совокупно вместе с остальными для празднествам, а настоятель выслушивал во церкви исповедывающихся, да с праздничных костров в соответствии с четырем углам убранных полей тянуло сладковатым дымком.

Тогда-то равно устраивалась ярмарка. Ярмарка урожая, со схватками борцов, со рывками равно всякими другими соревнованиями — в соответствии с танцам, до ныряниям на воду после яблоками, за количеству съеденных блинчиков, в области гусиным бегам, — из горячими пряниками равным образом сидром, которые получали на награду равно победители, равно побежденные, равно из целыми корзинами съестного домашнего приготовления, распродававшегося у фонтана, во ведь сезон по образу Королева урожая сидела улыбаясь бери своем желтом троне равно осыпала цветами всех вокруг.

В текущий годок наша сестра даже если безграмотный заметили, вроде подошло сие время. Чаще лишь я ждали его даже если вместе с большим нетерпением, нежели Рождество, тем далеко не менее подарки во те годы были обнаружение редкое, а декабрь никак не самая лучшая период к празднеств. Октябрь — стремительный, экой сочный, подобный благоуханный на своем золотисто-алом сиянии, не без; ранними белыми заморозками, вместе с ярким преображением листьев — сие нисколько другая, волшебная пора, крайний дерзновенный триумфальный звук накануне собой надвигающейся стужи. В другие годы автор сих строк бы сейчас следовать месяцок перед праздников запасли поленницу дров равным образом гору сухих листьев где-нибудь лещадь навесом, заготовили бы ожерелья изо диких яблок равно мешки от орехами, отутюжили бы лучшее с одежды, начистили бы ради танцев ботинки. Можно было бы провернуть отдельное отходняк получи Наблюдательном Пункте, казнить вследствие повешение венки получи Сокровищный Камень равно брызгать головки алых цветов на медлительно текущую Луару, нарезать да просушить во духовке груши равно яблоки, ткать гирлянды с желтых колосьев, вплетая их для успех на косички равно оплетая сласти равно фрукты, шито и крыто замышляя пошутить по-над кем-то, равно во животе урчало ото жадного предвкушения.

Но во текущий годок такого почти не безграмотный было. С мрачных событий во ту воробьиная ночь у «La Mauvaise Réputation» начался спад; затем сего вперед письма, слухи, надписи нате стенах, шепоточек у нас вслед задом да вежливое ни звука рядом встрече. Считали, отсутствует дыма без участия огня. Обвинений («НАЦИСКАЯ ШЛЮХА», выведенное красной краской около держи нашем курятнике, появлявшееся опять равно снова, невзирая держи наши многочисленные попытки стереть), нежелания матери ни признать, ни отмести сплетни, а в свою очередь ее хождения во «La Rép», раздувавшиеся равно скопидомно передававшиеся изо уст на уста, — сумме сего было достаточно, ради до сего поры сильней взволновать подозрения. В оный годик минута урожая стала чтобы семьи Дартижан безрадостной порой.

Другие разжигали костры равным образом вязали снопы. Дети подбирали колоски за рядкам, чтоб ни одно микросома малограмотный пропало. Мы собрали последние яблоки — так принимать те, в чем дело? неграмотный прогнили с внедрившихся ос, — да разложили их сверху лотках на погребе, чтоб далеко не соприкасались в кругу собой, чтоб безграмотный распространялась гниль. Овощи ты да я хранили на овощном погребе во ларях, несколько присыпая свысока засохший землей. Мать, добро бы на Ле-Лавёз получай ее фабрикаты об эту пору с безграмотный было желающих, за всем тем пекла приманка фирменные караваи да вне проблем продавала их на Анже. Помню день, эпизодически наш брат нагрузили тележку хлебами равным образом тортами да отправились получай рынок, на правах свет золотило поджаристую верхнюю корочку — от желудями, из ежиками, со корчившими рожи масками, — блестевшую, определённо глянцованный дуб. Кое-кто изо деревенских ребят перестал из нами разговаривать. Однажды, когда-когда Ренетт со Кассисом ехали во школу, изо прибрежных зарослей тамариска их забросали комьями земли. По мере приближения для празднику девчонки начали выставляться побратанец под дружкой, не без; особой тщательностью расчесывали растительность равно умывались овсяным отваром, тогда на праздничный число одну изо них выберут Королевой урожая, возьми голову наденут корону с ячменных метелок равно дадут ойнохоя из вином. Меня сие всецело никак не интересовало. При моих лаконично стриженных вихрах равным образом пучеглазости неча было равно бредить об удача начинать Королевой урожая. К тому а помимо Томаса заключая постоянно далеко не имело значения. Я токмо да думала, увижу ли его покамест когда-нибудь. Сидела для берегу Луары быть своих удочках равным образом ловушках да безграмотный сводила очи вместе с воды. И самочки никак не знаю почему, непоколебимо верила: вона поймаю щуку — равным образом Томас будет вернется.


00.

Утро Дня урожая выдалось холодным да солнечным, со особым, присущим октябрю тускло-янтарным сиянием. Мать во эту Никта неграмотный ложилась правильнее изо некоторого упрямства, нежели изо любви ко традиции: пекла пряники, серые гречневые блинчики, варила ежевичное варенье, позже всегда сие уложила на корзины да вручила нам, чтоб отнесли держи ярмарку. Идти тама автор этих строк безвыгодный собиралась. Подоила козу, доделала оставшиеся воскресные состояние объединение хозяйству, впоследствии отправилась ко реке. Накануне автор этих строк поставила в отдельности хитрую ловушку: серия клетей да канистр связала в обществе собою не без; через проволочной сетки, а наживку изо кусочков рыбы насадила у самого края берега, — равным образом ми отнюдь не терпелось ее осмотреть. Ветер доносил нераздельно от дымком первых осенних костров аромат свежескошенной травы; настоящий аромат, острый, вековой, напоминал об прежних безмятежных днях. И мне, шагавшей вследствие кукурузные полина для Луаре, также казалось, будто бы ми много лет. Что автор этих строк еще давным-давно живу бери этой земле.

Поль поджидал меня у Стоячих Камней. Не удивился, меня увидав, не вникая в суть перевел воззрение через удочки для меня равно опять-таки уставился для глупый ресторан для воде.

— Ч-то, бери ярмарку н-не идешь? — спросил он.

Я замотала головой. И тута поняла, сколько безграмотный видала Поля вместе с тех самых пор, по образу матерь выгнала его через нас. Внезапно автор этих строк почувствовала животрепещущий уреканье совести, что-нибудь забыла для старого друга. Наверное, благодаря тому пишущий эти строки присела для берегу вместе с ним рядом. Конечно, ни сверху каплю неграмотный вследствие общения. Мне живо желательно побыть одной.

— Я т-тоже.

В в таком случае утро Поль был мрачный, мурло какое-то кислое, брови задумчиво сдвинуты тревожно, по-взрослому.

— Эт-ти идиоты вслед за тем нап-пьются да н-ну плясать. Т-тоже ми веселье!

— Да разве их. — Бурые завихрения воды внизу привораживали взгляд. — Хочу постоянно ловушки домашние обойти. Потом думаю познать со немалый отмели. Кассис говорит, тама когда щуки заплывают.

Поль покосился нате меня осмотрительно да безжизненно бросил:

— Н-не поймаешь твоя милость ее.

— Это почему?

Он повел плечами:

— Не п-поймаешь, равным образом все.

Некоторое срок я сидели возле не без; удочками, солнопек долго грело нам спины, одинокий вслед одним падали держи гидрофитный шелк желто-красно-черные листья. Издали через церкви от полина приплыл мелодический набатный звон, возглашавший завершение службы. Ярмарка начнется минут чрез десять.

— А твои идут? — Поль вынул из рта гревшегося у него ради левой щекой червяка равно сподручно насадил его получай крючок.

— Не знаю, — повела автор плечами.

В последующей тишине изо живота Поля послышалось урчание.

— Есть хочешь?

— Не-а.

И на сей миг моя особа его услыхала, очевидно равно отчетливо, со стороны анжейской дороги. Сначала еле-еле различимый, так становившийся весь громче, пунктуально шум сонной осы. Громче, как следует гул месяцы во висках позднее стремительного пробега путем поле. Звук единственного на мире мотоцикла.

Внезапный стрельба паники. Поль далеко не приходится его видеть. Если сие Томас, автор этих строк должна составлять одна, а в соответствии с тому, что неестественно сжалось сердце, аз многогрешный вместе с упоительной очевидностью поняла, зачем сие в частности он.

Томас.

— Может, все пойдем, взглянем? — предложила мы вместе с деланым безразличием.

Поль промычал в некоторой степени неопределенное.

— Там будут пряники, — сказала моя особа хитро. — И печеная картошка, равным образом сладкая жареная кукуруза, равным образом пирожки, да пальцы будут передвигаться на костре получи углях.

В животе у него заурчало громче.

— Мы токмо сунемся, урвем чего-нибудь, — неграмотный унималась я.

Молчание.

— Кассис равным образом Рен с годами будут.

По крайней мере, ваш покорный слуга получи и распишись сие надеялась. Я рассчитывала для их присутствие, дай тебе дозволено было поскорей ускользнуть обратно, ко Томасу. Сознание того, в чем дело? симпатия рядом, равно нестерпимо жаркая радость, наполнявшая меня присутствие мысли, сколько моя персона его увижу, жгли с головы выше- шаг, как бы раскаленные камни.

— А о-она с годами будет?

От ненависти бас Поля снизился до самого шепота, сколько возле других обстоятельствах вызвало бы у меня удивление. В злобных чувствах Поля было дохлый номер заподозрить.

— В смысле, твоя м-м-м… м-м-ма… Замотав головой, ваш покорнейший слуга перебила его паче чаяния нелюбезно чтобы себя самой:

— Не думаю. Да ну-кася тебя, Поль, из твоим заиканием вместе с ума сойти можно!

Поль нерушимо пожал плечами. Теперь тон мотоцикла слышался радикально раздельно не без; дороги, уже, вероятно, милях на двух с нас. Я сжала кулаки от экий силой, в чем дело? ногти впились во ладони.

— Вообще, — сказала ваш покорнейший слуга еще мягче, — вообще, сносно такого на этом нет. Просто симпатия никак не понимает, гляди равным образом все.

— Она со временем б-будет? — безвыгодный унимался Поль.

— Нет, — наврала я, мотая головой, — говорила, собирается вместе с утра козий паддок чистить.

Поль кивнул равным образом кротко сказал:

— Ладно, пошли.


01.

Томас может прождать у Наблюдательного Пункта вблизи часа. День стоял теплый; спрячет во кустах особый мотоцикл, закурит сигарету. Если в трех шагах безлюдно безграмотный окажется, может, рискнет искупаться. Если пустое место с нас вследствие период малограмотный появится, напишет записку равным образом оставит, например, на аккуратном свертке из журналами либо — либо конфетами получай верхушке Наблюдательного Пункта, на развилке лещадь помостом. Я знаю; симпатия круглым счетом до тех пор делал. Пока мы могу со спокойной совестью уйти со Полем во деревню, а следом улучу минута равным образом тайком с всех ускользну обратно. Кассису да Ренетт далеко не скажу, который симпатия здесь. Меня охватила жадная утеха рядом этой мысли, автор представила, в качестве кого его ряшка возле виде меня озаряется улыбкой, да сия усмешка принадлежит всего только ми одной. Думая всего-навсего об этом, автор совершенно тащила Поля на деревню, жаркой рукой сдавливая его холодную лапу, липкая через пота волос застилала глаза.

Площадь около фонтана была ранее вполовину заполнена народом. Много людей уж высыпало с церкви, стоймя со временем исповеди, — детишки со свечками на руках, молоденькие девушки во венках изо осенних листьев, мало-мальски молодых парней. С ними равным образом Гийерм Рамондэн, пожиравший глазами девушек, сделано вьшашивая появляющийся исчадие грешных помыслов. Может, да выгорит, буде повезет; миг урожая — самое время, бóльших радостей во нашей жизни отнюдь не было. Я увидала Кассиса из Ренетт, стоявших крошечку во стороне ото ведущий толпы. На Рен было вино фланелевое гардероб да колье изо ягод. Кассис жевал сладкую булку. С ними ни одна душа особо, на правах видно, далеко не общался; кругом якобы образовалось бугель молчания. Смех Ренетт взрывался пронзительно, по правилам непонятный крик. Чуть одаль стояла, посматривая нате них, моя матерь не без; корзиной булочек равно фруктов. Такая безрадостная в фоне праздничной толпы, черное мини равным образом скатерть резали глаза промеж цветов равно ярких красок праздника. Поль поблизости со мной за короткое время напрягся.

Несколько душа у фонтана пели что-то. Кажется, сие были Рафаэль, Колетт Годэн, прислуга Поля — Филюша Уриа из нелепым желтым платком округ шеи, Аньез Пети во праздничном платье, во лакированных туфельках равным образом из короной с ягод бери голове. Помню, бери морг ее глас — отнюдь не усердствовать стройный, а лакомый да чистый, — взвился по-над остальными, равно меня кинуло на дрожь, даже если букли зашевелились, чисто тень, на которую Аньез предуготовлено обратиться, ранее летала загодя по-над моей могилой. Я впредь до этих пор помню болтовня песни, которую симпатия пела:


A la claire fontaine j"allais me promener
J"ai trouvé l"eau si belle que je m"y suis baignée
Il у a longtemps que je t"aime
Jamais je ne t"oublierai. [97]

Сейчас Томас, неравно сие дьявол прикатил, поуже у Наблюдательного Пункта. Но Поль можно представить ко ми приклеился, воочью неграмотный желая соваться с носом во толпу. Нервно покусывая губы, возлюбленный очи безграмотный сводил от моей матери, стоявшей согласно ту сторону фонтана.

— Ты, к-кажется, сказала, ее н-не будет, — проговорил он.

— Откуда моя персона знала! — буркнула я.

Мы капелька снова постояли, поглазели получи и распишись народ, высыпавший изо церкви да спешивший подкрепиться. На бортике вкруг фонтана были выставлены кувшины от сидром равным образом вином, равно многие женщины, как бы равным образом моя мать, принесли хлеб, булочки равно плоды равно раздавали их у церковных дверей. Я отметила, ась? матушка овчинка выделки стоит ряд во стороне равно чуточку кто такой годится для ней из-за съестным, которое симпатия таково кропотливо готовила. Однако облик у нее был невозмутимый, хоть ряд равнодушный. Лишь шуршики выдавали ее: белые, нервные щипанцы эдак равным образом впились во ручку корзины. Побелевшие рот закушены, ряшка бледное.

Я нервничала. Поль неотступно торчал рядом. Одна изо женщин — кажется, сестрица Рафаэля, Франсин Криспэн, — протянула было Полю корзинку от яблоками, хотя заметила меня, да смех исчезла из ее лица. Почти постоянно видели титул для стене нашего курятника.

Из церкви вышел священник, папаша Фрома. Его близорукие кроткие глазки теперича важно светились быть виде своей сплотившейся паствы, золоченое крест для шесте на его руках победно парило на небе. За ним пара мальчиков-служек несли Пресвятую Деву держи желтом не без; золотом помосте, украшенном ягодами равно осенними листьями. Ученики воскресной школы выстроились со свечками маленький процессией равным образом запели интернационал урожаю. Девушки прихорашивались, играли улыбками. Ренетт в свою очередь встрепенулась. Потом тандем молодых парней вынесли с церкви ценный трон. Он был с аляповатый соломы, гребень равным образом подлокотники — с кукурузных початков, а думка — с осенних листьев, однако на оный момент, осиянный солнцем, некто казался почти что золотым.

У фонтана поджидало, следует быть, от шесть молоденьких девушек-претенденток. Помню их всех: Жаннетт Криспэн во своем обтягивающем убор для того причастия; рыжеволосая Франсин Уриа со таким множеством веснушек, ась? их никакими отрубями безграмотный выведешь; Мишель Пети от косичками равным образом на очках. Ни одна изо них равно на подметки далеко не годилась Ренетт. И они сие знали. Я поняла сие сообразно тому, со какой-либо завистью равно настороженностью они поглядывали возьми нее, стоявшую крошечку во стороне ото остальных во своем красном платьице, из длинными распущенными волосами равно со вплетенными на них ягодами. Правда, равным образом от некоторым злорадством: на этом году Рен Дартижан прямо никак не присутствовать Королевой урожая. Куда там; подле таких слухах, ась? вились кругом нас, наравне сухие листья почти ветром.

Священник начал речь. Я слушала не без; нараставшей тревогой. Томас, наверное, дальше заждался. Чтоб безвыгодный отпустить его, час остались считанные часы сбегать. Поль стоял край относительно стегно со мной равно со дурацким упрямством глядел ради фонтан.

— Это был годочек суровых испытаний, — звук настоятель умиротворенно зудел во ушах, вроде далекое беканье овцы. — Но я сумели проделать путь путем них вследствие вашей вере да вашей решимости.

Я уловила во толпе нетерпение, сходное от моим. Они сделано выдержали длинную службу. Уже период возводить на престол королеву, момент перешагивать ко танцам да веселью. Я заметила, в духе какой-то лилипут вытянул с материнской корзинки пончик равно тихомолком с нее не без; жадностью, давясь, уплетает.

— Теперь эпоха перешагнуть для веселью!

Это другое дело. По толпе пронесся гук одобрения равно нетерпения. Отец Фрома равно как сие уловил.

— Я только что прошу, чтоб ваш брат изумительный во всех отношениях соблюдали умеренность, — проблеял он. — Помните, который-нибудь пятидесятница да мы со тобой отмечаем, равно помните по части Том, вне Кого отнюдь не знали бы ваша милость ни урожая, ни благости.

— Закругляйтесь, отче! — резким движением равно иронически выкрикнул некоторый со стороны церкви.

Обиженно нахохлившись, родимый Фрома однако но сдался.

— Всему свое время, mon fils, [98] — укорительно отозвался он. — Но, по образу моя особа еще сказал, об эту пору наступило промежуток времени похерачить празднество да вместе с благословения Господа нашего отдать предпочтение девицу во возрасте ото тринадцати по семнадцати полет Королевой урожая, владычицей нашего праздника, равным образом водружать ее короной изо колосьев ячменя!

Его языкоблудие перекрыла добрая двенадцать выкриков со именами, при случае самыми несуразными. Рафаэль заорал:

— Аньез Пети!

И Аньез, которой было целое число пять, зарделась во смущении ото счастья равным образом во оный секунда стала пусть даже хорошенькая.

— Мюрьель Дюпре!

— Колетт Годэн!

Женушки рядом таких комплиментах, визжа, во шутливом гневе кидались обниматься мужей.

— Мишель Пети! — заорала источник Мишель с чистого упрямства.

— Жоржетт Лемэтр!

Анри выкрикнул отчество своей девяностолетней бабки, до чертиков ржа с собственного остроумия.

Несколько парней назвали название Жаннетт Криспэн, равно она, раскрасневшись, уткнула во ладони лицо. И предисловий Поль, прежде того не проронив слова стоявший рядом, вдруг выступил вперед.

— Рен-Клод Дартижан! — во всё горло выкрикнул он, ничуть отнюдь не заикаясь, голосом мощным, почти что что у взрослого, мужским голосом — околесица общего вместе с его растянуто-робким бормотанием.

— Рен-Клод Дартижан! — снова-здорово повторил он, равно целое со любопытством, перешептываясь, повернулись ко нему.

— Рен-Клод Дартижан! — вновь выкрикнул Поль равно пошел, держа во руке фермуар с диких яблок, неуклонно после участок для ошарашенной Ренетт.

— Вот, сие тебе, — сказал спирт еще тише, все еще минуя заикания, равно гайда фермуар Ренетт. Маленькие красно-желтые яйца сияли во красноватых лучах октябрьского солнца.

— Рен-Клод Дартижан! — до настоящий поры крат сказал Поль и, взяв Рен следовать руку, возвел ее согласно ступенькам держи канареечный трон.

Отец Фрома смолчал, неспособно улыбаясь, так позволил Полю водворить корону с ячменных колосьев получи голову Ренетт.

— Отлично, — шепотом сказал священник. — Отлично. — И звонче добавил: — Отныне провозглашаю Рен-Клод Дартижан Королевой урожая сего года!

Может быть, во всем больно желательно поскорей добавиться для вину равным образом сидру, во большом количестве принесенным сюда. Может быть, совершенно опешили, услышав, по образу младенец Поль Уриа в узловой раз во жизни заговорил отнюдь не заикаясь. А может, будет было только что всмотреться получи и распишись Ренетт, оказавшуюся бери троне: рот — по образу спелые вишни, свет светится во волосах, окружая их ярким ореолом. Многие захлопали во ладоши. Некоторые даже если светло выкрикивали ее отчество — на основном мужчины, отметила я, — ажно Рафаэль равным образом Жюльен Ланисан, которые были на ту нощь на «La Mauvaise Réputation». Но отдельные люди с женщин отнюдь не хлопал. Их было немного, только несколько, однако достаточно. Одна изо них — мамка Мишель, равным образом до этих пор такие злостные сплетницы, равно как Марфа Годэн равным образом Изабель Рамондэн. И все же их было мало, равным образом пусть себе один человек неграмотный особенно был рад, а во конце концов ажно недовольные присоединились для толпе. Кое-кто пусть даже зааплодировал, эпизодически Рен стала метать ученикам воскресной школы дары флоры равно дары помоны с своей корзинки. Начав тайный выдвигаться с толпы, автор бросила зрение получи и распишись мама равным образом поразилась ее внезапному преображению: взор как от неба свалился сделался мягким да теплым, ланиты зарделись, штифты сияли примерно приблизительно же, в духе бери забытой свадебной фотографии; сорвав не без; головы платок, родительница совершенно во весь дух кинулась для Ренетт. Мне кажется, всего моя особа заметила оный порыв. Все накипь смотрели держи мою сестру. Даже Поль глядел держи нее, портик рядом у фонтана, со тем же, мнимый да далеко не безграмотный исчезавшим, дурацким выражением. Что-то нет слов ми сжалось. Влага где-то энергично обожгла глаза, равно в миг пишущий эти строки решила, зачем какое-то насекомое — незначительно ли отнюдь не оса — ненароком залетело на глаз.

Кинув недожеванную булку, автор этих строк повернулась, готовая ничтожно сбежать. Томас ждет.

Внезапно победительность на том, ась? Томас ждет меня, ослепила. Томас, каковой любит меня. Томас, только лишь Томас, всегда да навеки. Я нате секунда обернулась, чтоб навечно не потерять во памяти: моя христова невеста — Королева урожая, самая красивая с всех получи и распишись свете королев, на одной руке сноп, во иной какой-то целый лоснистый порождение — яблоко? гранат? — вмотанный ей на ладоши отцом Фрома; их позиция встретились, некто улыбается своей сладенькой овечьей улыбкой, да — мать: ее улыбка, якобы отпрянув, застывает возьми посветлевшем лице, ее прожигательный крик летит ко ми через увеселение толпы: «Что это? Господи, почто это? Кто тебе сие дал?»

И тут, воспользовавшись замешательством, ваш покорнейший слуга сорвалась со места. Меня душил хохот, невидимое осиное пакостник все еще жгло веки, ваш покорнейший слуга бежала ась? лакомиться силы инверсно ко реке, во голове был невозмутимый туман. То равным образом обязанности приходилось останавливаться, тушить сдавливающие ливер спазмы, предварительно жути как затасканный медный пятак получай смех, так на смену смеха выжимавшие изо отверстие слезы. Это был апельсин! Припасенный от заботой равным образом любовью с заранее обдуманным намерением в целях такого случая, выдерживаемый на мягкой бумажке для того Королевы урожая, потупленный во ее ладонь, равно как крат рано или поздно мать… при случае мать… Смех разжигал кислотой меня изнутри, равным образом цисталгия была особенная, швырявшая меня держи землю, вонзавшаяся во меня, по образу на рыбу крючок. То фраза нате лице моей матери впредь до этих пор вызывает у меня болезненные судороги: триумф, перебегающий во очень — какое там, на где это видано — подле виде какого-то апельсина. В промежутке в ряду спазмами автор этих строк бежала что-то убирать силы, прикидывая ради себя, почто предварительно Наблюдательного Пункта бежать, наверное, минут десяток да ведь время, который пришлось простоять у фонтана, — минут двадцать, безграмотный меньше, — задыхаясь с страха, что-нибудь Томас, возможно, поуже ушел.

Сейчас, твердила ваш покорный слуга себе, немедленно автор этих строк его попрошу. Я попрошу его безотлагательно ухватить меня не без; собой, целое в одинаковой мере куда, на Германию, на лес, да убежать, навеки. Куда возлюбленный всего только захочет, равным образом пишущий сии строки не без; ним… Мы вместе с ним… Я бежала равно молила Матерую, неграмотный чувствуя, в качестве кого колючки впиваются во ноги. Прошу тебя… Томас. Пожалуйста! Только ты. Навеки. Во момент своей бешеной гонки помощью полина ваш покорный слуга малограмотный встретила ни души. Все были там, получи и распишись празднике. Подбегая для Стоячим Камням, моя особа во всё горло выкрикивала его имя, муж голос, пронзительный, верно кудахтанье удода, разрывал шелковую тишину реки. Неужели ушел?

— Томас! Томас! — моя особа охрипла с смеха, охрипла через страха. — Томас! Томас!

Он возник где-то быстро, ась? моя персона равно никак не заметила. Скользнул по причине кустов, одной рукой сжав ми запястье, другой породы зажимая рот. В какой-то минута моя особа хоть его безвыгодный узнала — мурло было на тени — да стала напропалую вырываться, попыталась уязвить после руку, взвывая по-птичьи из-под его ладони.

— Тс-с-с, Уклейка! Какого линия твоя милость дерешься?

Узнав его голос, ваш покорнейший слуга перестала сопротивляться.

— Томас, Томас, — оголтело повторяла пишущий эти строки его имя, ему и игра в карты в руки аромат табака равно пота через его одежды щекотал ноздри.

Вцепившись во его китель, аз многогрешный примерно зарылась во него лицом, в отношении нежели равным образом возмечтать малограмотный смела двушник месяца назад. Окунувшись на оный скрытый полумрак, пишущий эти строки не без; отчаянной страстью целовала подкладку.

— Я знала, что такое? твоя милость вернешься. Я знала.

Он смотрел бери меня равно молчал. Потом спросил:

— Ты одна?

Глаза его недавно странно, настороженно сузились. Я кивнула.

— Отлично. Теперь приколись! меня.

Он сказал сие медленно, вместе с расстановкой, из особым нажимом. Нет сигареты во уголке рта, на глазах ни единой искорки. Мне показалось, сколько после сии недели симпатия осязаемо похудел, образина осунулось, аж цедилка опали.

— Прошу тебя, приколись! внимательно.

Я кротко кивнула. Как скажешь, Томас. Глазам стало быть ярко, жарко. Только ты, Томас. Только ты. Мне желательно разгласить ему насчет мою мать, да оборона Рен, равно оборона апельсин, однако автор чувствовала, в чем дело? немедленно далеко не время. Я слушала его.

— Возможно, для вас на деревню придут, — сказал он. — Солдаты на черной форме. Ты знаешь, кто именно это?

Я кивнула:

— Да. Немецкие полицейские. Эсэс.

— Правильно. — Он говорил отрывисто, тревожно, ни следа ото его привычной, небрежно-растянутой манеры. — Возможно, будут спрашивать.

Я смотрела получи него, неграмотный понимая.

— Спрашивать о мне, — сказал Томас.

— Зачем?

— Неважно. — Его хэнд все еще сильно, хоть сколько-нибудь ли малограмотный прежде боли, сжимала ми запястье. — Могут кое в отношении нежели у тебя спросить. Например, нежели наш брат вместе с вами занимались.

— Это твоя милость для журналы равным образом всякие вещи?

— Например. И для того старика на кафе. Гюстава. Который утонул.

Лицо его исказила неприятная гримаса. Он развернул меня ко себе, взглянул во самые глаза. От воротника равным образом из рта у него обдавало сигаретами.

— Послушай, Уклейка. Это ужас важно. Ты неграмотный смей им ни ложки рассказывать. Ты со мной никак не разговаривала. Ты меня во тараньки безвыгодный видела. В «La Rép» твоя милость во ту ночь, в некоторых случаях были танцы, далеко не была. Ты даже если имени мои невыгодный знаешь. Поняла?

Я кивнула.

— Запомни, — никак не отставал Томас. — Ты ни аза никак не знаешь. Ты со мной ввек неграмотный общалась. Предупреди остальных.

Я опять кивнула, да симпатия видать сколько-нибудь успокоился.

— И гляди до сей времени что, — альт у него поуже безвыгодный был резкий, около ласковый. И ми отсюда следует в утробе тепло-тепло, наравне так сказать вслед за тем расплавилась карамелька. Я от надеждой взглянула возьми него.

— Больше мы никак не смогу семо приезжать, — палатально сказал он. — Особенно сейчас. Это становится больно опасно. Мне посчастливилось выходить на концевой раз.

На морг ваш покорный слуга опешила. Потом трусливо сказала: — Тогда не возбраняется во кинематограф встречаться. Как тогда. Или где-нибудь во лесу.

Томас вместе с досадой тряхнул головой:

— Ты что, оглохла? Мы безвыгодный должны знаться вообще. Нигде.

Холод чисто снежинками овеял кожу. Голову заволокло темным облаком.

— И надолго? — шепоточком спросила ваш покорный слуга наконец.

— Надолго, — до некоторой степени неудовлетворенно бросил он. — Может быть, навсегда.

Я сжалась, меня всю трясло. Холодное колотье перешло на нестерпимое углежжение согласно всему телу, мнимый моя особа каталась соответственно крапиве. Томас сжал ладонями мое лицо.

— Послушай, Фрамбуаз, — неспешно сказал он. — Прости меня. Я знаю, ты… — спирт негаданность осекся. — Я знаю, почто сие тяжело.

Он улыбнулся барином равно вкупе вместе с тем когда-то жалко, во вкусе бешеный зверь, коли бы оный был в состоянии по-доброму улыбаться.

— Я принес вы кое-что, — сказал дьявол наконец. — Журналы, кофе. — Снова та а натянуто-бодрая улыбка. — Жвачку, шоколад, книжки.

Я в полном молчании смотрела возьми него. Сердце комком холодной глины несладко застыло на груди.

— Ты сие припрячь, хорошо? — сказал он, сверкнув глазами, как бы ребенок, поверяющий сокровенную тайну. — И никому ради то, сколько наша сестра встречались, безграмотный говори. Ни единой душе.

Он повернулся ко кустам, изо которых появился, да вытянул сверток, перебинтованный бечевкой.

— Разверни, — велел он. Я туповато уставилась.

— Давай, давай, — сказал спирт для виду весело. — Это тебе.

— Мне ничто неграмотный надо.

— Да ну, Уклейка, брось!

Он протянул руку, чтоб сжать в объятиях меня вслед за плечи, же аз многогрешный оттолкнула его.

— Сказала, отнюдь не надо!

Внезапно дьявол стал ми ненавистен со всеми его подарками, да вновь, в точности мать, визгливо, нелюбезно мы выкрикнула:

— Не требуется ми этого, никак не хочу!

Он смотрел держи меня равным образом растерянно улыбался.

— Ну будет, — повторял он. — Ну отнюдь не полагается так. Я тогда только…

— Давай убежим! — вдруг вырвалось у меня. — Я знаю столько мест во лесу. Давай убежим, равно ни одна собака ажно неграмотный догадается, идеже нас искать. Будем искать диких кроликов для еду, до сейте поры не грех грибы, ягоды… — рожа у меня горело, пересохшее глотка саднило. — Нас пустое место невыгодный найдет, — безвыгодный унималась я. — Никто невыгодный узнает, идеже мы.

Но по части его лицу мы поняла, зачем всегда напрасно.

— Нельзя, — припечатал он.

Я почувствовала, в качестве кого хныканье заливают ми глаза.

— Ну побудь х-хотя бы до этих пор немного! — бормотала я, запинаясь, глупая, жалкая, ничуть наравне Поль, да еще ни аза поделать со на лицо безграмотный могла. Внутренне аз многогрешный еще была готова во ледяном, гордом молчании отпустить его восвояси, а сотрясение воздуха самочки собой, спотыкаясь, рвались наружу:

— Пожалуйста! Ну возьми хоть сигар